Следующий день, четверг 27 августа, стал знаменательной датой этого внутриземного путешествия. Я не могу вспомнить о нем без ужаса, вызывавшего сердцебиение. С этого дня наш разум, наши суждения, наша изобретательность не играют уже никакой роли, - мы стали игрушкой явлений природы.

The next day, Thursday, August 27, is a well-remembered date in our subterranean journey. It never returns to my memory without sending through me a shudder of horror and a palpitation of the heart. From that hour we had no further occasion for the exercise of reason, or judgment, or skill, or contrivance. We were henceforth to be hurled along, the playthings of the fierce elements of the deep.

В шесть часов мы были уже на ногах. Приближался момент проложить себе при помощи пороха путь сквозь гранитную толщу.

At six we were afoot. The moment drew near to clear a way by blasting through the opposing mass of granite.

Я добился чести поджечь фитиль. Затем я должен был присоединиться к моим спутникам, поджидавшим меня на плоту, который мы не разгружали, надеясь тотчас же отплыть в открытое море. Таким образом мы думали избежать последствий взрыва, действие которого могло распространиться за пределы гранитного массива.

I begged for the honour of lighting the fuse. This duty done, I was to join my companions on the raft, which had not yet been unloaded; we should then push off as far as we could and avoid the dangers arising from the explosion, the effects of which were not likely to be confined to the rock itself.

По нашим расчетам фитиль должен был гореть минут десять, прежде чем взорвать порох. Следовательно, у меня было достаточно времени, чтобы вернуться на плот.

The fuse was calculated to burn ten minutes before setting fire to the mine. I therefore had sufficient time to get away to the raft.

I prepared to fulfil my task with some anxiety.

Я готовился выполнить свою задачу не без некоторого волнения.

Наскоро позавтракав, дядюшка и охотник отправились на плот, а я остался на берегу. При мне был зажженный фонарь.

- Иди, мой мальчик, - сказал дядюшка, - и возвращайся к нам немедленно.

- Будьте спокойны, дядюшка, - отвечал я, - не замешкаюсь!

After a hasty meal, my uncle and the hunter embarked whilst I remained on shore. I was supplied with a lighted lantern to set fire to the fuse. "Now go," said my uncle, "and return immediately to us." "Don't be uneasy," I replied. "I will not play by the way." I immediately proceeded to the mouth of the tunnel. I opened my lantern. I laid hold of the end of the match. The Professor stood, chronometer in hand. "Ready?" he cried.

Я тотчас же направился ко входу в галерею. Открыл фонарь и взял в руки конец фитиля.

Профессор держал хронометр.

"Ay."

"Fire!"

I instantly plunged the end of the fuse into the lantern. It spluttered and flamed, and I ran at the top of my speed to the raft.

- Готово? - крикнул он мне.

- Готово!

- Так зажигай.

"Come on board quickly, and let us push off."

Я быстро поднес фитиль к огню и опрометью бросился к берегу.

Hans, with a vigorous thrust, sent us from the shore. The raft shot twenty fathoms out to sea.

- Садись, - закричал дядюшка, - и отплывем!

Сильным толчком Ганс отбросил плот в море. Плот отошел на двадцать туазов от берега.

It was a moment of intense excitement. The Professor was watching the hand of the chronometer.

"Five minutes more!" he said. "Four! Three!"

Наступил тревожный момент. Профессор внимательно следил за стрелкой хронометра.

My pulse beat half-seconds.

"Two! One! Down, granite rocks; down with you."

- Еще пять минут... - считал он. - Еще четыре! Три!

Пульс у меня лихорадочно бился.

- Еще две! Одна!.. Обрушьтесь, гранитные горы!

Что произошло вслед за тем? Я не слышал взрыва. Но форма прибрежных утесов внезапно изменилась у меня на глазах; скалы раздвинулись, как завеса. Бездонная пропасть разверзлась у самого берега. Море, словно охваченное вихрем головокружения, вздыбилось одной огромной волной, и на гребне этой волны оказался наш плот, почти в отвесном положении.

What took place at that moment? I believe I did not hear the dull roar of the explosion. But the rocks suddenly assumed a new arrangement: they rent asunder like a curtain. I saw a bottomless pit open on the shore. The sea, lashed into sudden fury, rose up in an enormous billow, on the ridge of which the unhappy raft was uplifted bodily in the air with all its crew and cargo.

We all three fell down flat. In less than a second we were in deep, unfathomable darkness. Then I felt as if not only myself but the raft also had no support beneath. I thought it was sinking; but it was not so. I wanted to speak to my uncle, but the roaring of the waves prevented him from hearing even the sound of my voice.

Мы были, все трое, сбиты с ног. Свет сменился глубочайшей тьмой. Я почувствовал, что исчезла надежная опора, и не под моими ногами, а под плотом. Я подумал, что плот проваливается в бездну. Но этого не случилось. Мне хотелось обменяться словом с дядюшкой, но из-за шума воды он бы не услышал меня.

Несмотря на царивший мрак, рев воды, испуг, смятение, я понял, что произошло.

In spite of darkness, noise, astonishment, and terror, I then understood what had taken place.

On the other side of the blown-up rock was an abyss. The explosion had caused a kind of earthquake in this fissured and abysmal region; a great gulf had opened; and the sea, now changed into a torrent, was hurrying us along into it.

За скалой, взлетевшей в воздух, открылась бездна. Взрыв произвел настоящее землетрясение в этой почве, иссеченной трещинами; бездна разверзлась, и море, превратившееся в бешеный поток, увлекало нас с собой.

I gave myself up for lost.

Я считал себя погибшим.

An hour passed away - two hours, perhaps - I cannot tell. We clutched each other fast, to save ourselves from being thrown off the raft. We felt violent shocks whenever we were borne heavily against the craggy projections. Yet these shocks were not very frequent, from which I concluded that the gully was widening. It was no doubt the same road that Saknussemm had taken; but instead of walking peaceably down it, as he had done, we were carrying a whole sea along with us.

Прошел час, два часа, не знаю, сколько именно! Мы прижимались друг к другу, держась за руки, чтобы не свалиться с плота. Порою плот ударялся о стену и нас отчаянно встряхивало. Однако такие толчки случались редко, из чего я заключил, что галерея становилась значительно шире. Несомненно, это и был путь Сакнуссема; но мы спускались не одни, а, по вине своей неосторожности, вместе с морем!

Мысли эти, разумеется, мелькали в моей голове в расплывчатой, неясной форме. Мне стоило труда связно думать при этом головокружительном плавании, похожем на падение в пропасть. Судя по напору воздуха, хлеставшего мне в лицо, скорость движения плота превосходила скорость курьерских поездов. В этих условиях было невозможно зажечь факел, а наш последний электрический аппарат разбился во время взрыва.

These ideas, it will be understood, presented themselves to my mind in a vague and undetermined form. I had difficulty in associating any ideas together during this headlong race, which seemed like a vertical descent. To judge by the air which was whistling past me and made a whizzing in my ears, we were moving faster than the fastest express trains. To light a torch under these' conditions would have been impossible; and our last electric apparatus had been shattered by the force of the explosion.

I was therefore much surprised to see a clear light shining near me. It lighted up the calm and unmoved countenance of Hans. The skilful huntsman had succeeded in lighting the lantern; and although it flickered so much as to threaten to go out, it threw a fitful light across the awful darkness.

Поэтому я был сильно изумлен, увидев близ себя вспыхнувший огонек. Он осветил спокойное лицо Ганса. Ловкому охотнику удалось зажечь фонарь, и, хотя огонек еле мерцал, он все же хоть слабо, но разгонял эту кромешную тьму.

Галерея сильно расширилась. Я не ошибся. Тусклое освещение не позволяло видеть одновременно обе ее стены. Мы низвергались в стремнину с быстротой, превосходившей силу падения самых бурных водопадов Америки. Поток, уносивший нас, напоминал связку водяных стрел, пущенных с невероятной силой. Я не могу привести сравнения, более образного!

I was right in my supposition. It was a wide gallery. The dim light could not show us both its walls at once. The fall of the waters which were carrying us away exceeded that of the swiftest rapids in American rivers. Its surface seemed composed of a sheaf of arrows hurled with inconceivable force; I cannot convey my impressions by a better comparison. The raft, occasionally seized by an eddy, spun round as it still flew along. When it approached the walls of the gallery I threw on them the light of the lantern, and I could judge somewhat of the velocity of our speed by noticing how the jagged projections of the rocks spun into endless ribbons and bands, so that we seemed confined within a network of shifting lines. I supposed we were running at the rate of thirty leagues an hour.

Порою плот, подхваченный водоворотом, начинал кружиться, как волчок. Как только мы приближались к одной из стен галереи, я освещал ее фонарем, и потому, что выступы скал сливались в одну непрерывную линию, я мог заключить о скорости, с которой мы плыли. Я определил скорость падения воды в тридцать лье в час.

My uncle and I gazed on each other with haggard eyes, clinging to the stump of the mast, which had snapped asunder at the first shock of our great catastrophe. We kept our backs to the wind, not to be stifled by the rapidity of a movement which no human power could check.

Мы с дядюшкой озирались растерянно по сторонам, сидя на корточках возле обломка мачты, сломавшейся во время катастрофы. Мы старались сидеть спиною против ветра, чтобы можно было перевести дыхание.

Hours passed away. No change in our situation; but a discovery came to complicate matters and make them worse.

Так проходили часы. Положение не изменялось, но одно обстоятельство еще более ухудшило его.

Приводя в порядок наш груз, я обнаружил, что большая часть имущества погибла во время взрыва, когда взбаламученное море грозило затопить наш плот. Взяв фонарь, я стал осматривать наши запасы. Из приборов остались только компас и хронометр; от лестниц и веревок - кусок каната, намотанный на остаток мачты! Ни кирки, ни лома, ни молотка - все инструменты погибли, и в довершение несчастья провизии осталось всего на один день! Я боялся мук голода, а разве нам не угрожала гибель в пучине? И достанет ли времени умереть от истощения?

In seeking to put our cargo into somewhat better order, I found that the greater part of the articles embarked had disappeared at the moment of the explosion, when the sea broke in upon us with such violence. I wanted to know exactly what we had saved, and with the lantern in my hand I began my examination. Of our instruments none were saved but the compass and the chronometer; our stock of ropes and ladders was reduced to the bit of cord rolled round the stump of the mast! Not a spade, not a pickaxe, not a hammer was left us; and, irreparable disaster! we had only one day's provisions left.

I searched every nook and corner, every crack and cranny in the raft. There was nothing. Our provisions were reduced to one bit of salt meat and a few biscuits.

Я обшарил каждый уголок на плоту, каждую щель между бревен и досок! Пусто! Всего лишь кусок сушеного мяса и несколько сухарей!

Я буквально оцепенел! Я отказывался верить своим глазам! Но пусть бы провизии хватило на целые месяцы, как спастись из бездны, в которую нас уносил бешеный поток?

I stared at our failing supplies stupidly. I refused to take in the gravity of our loss. And yet what was the use of troubling myself. If we had had provisions enough for months, how could we get out of the abyss into which we were being hurled by an irresistible torrent? Why should we fear the horrors of famine, when death was swooping down upon us in a multitude of other forms? Would there be time left to die of starvation?

Однако по необъяснимой прихоти воображения я забывал о близкой опасности перед ужасами будущего. Как знать, не удастся ли нам спастись, выбраться из разъяренной водной стихии и вернуться на поверхность Земли? Каким образом? Я этого не знал. Куда именно? Не все ли равно. Но один шанс на тысячу - все же шанс! А меж тем смерть от голода - реальность, не оставлявшая никакой надежды.

Yet by an inexplicable play of the imagination I forgot my present dangers, to contemplate the threatening future. Was there any chance of escaping from the fury of this impetuous torrent, and of returning to the surface of the globe? I could not form the slightest conjecture how or when. But one chance in a thousand, or ten thousand, is still a chance; whilst death from starvation would leave us not the smallest hope in the world.

Первой моей мыслью было рассказать дядюшке, в какое бедственное положение мы попали, высчитать, сколько времени осталось нам жить. Но у меня хватило мужества промолчать. Я не желал, чтобы дядюшка потерял самообладание.

The thought came into my mind to declare the whole truth to my uncle, to show him the dreadful straits to which we were reduced, and to calculate how long we might yet expect to live. But I had the courage to preserve silence. I wished to leave him cool and self-possessed.

В это время свет фонаря стал понемногу ослабевать и, наконец, потух. Фитиль сгорел до конца. Наступила снова непроглядная тьма. Нельзя было и надеяться рассеять этот непроницаемый мрак. Хотя у нас был еще факел, но как могли бы мы зажечь его при таком ветре? Тогда я поступил, как ребенок: я закрыл глаза из страха темноты.

At that moment the light from our lantern began to sink by little and little, and then went out entirely. The wick had burnt itself out. Black night reigned again; and there was no hope left of being able to dissipate the palpable darkness. We had yet a torch left, but we could not have kept it alight. Then, like a child, I closed my eyes firmly, not to see the darkness.

Прошло довольно много времени, скорость падения воды удвоилась. Я заметил это по тому, с какой силой ветер бил мне в лицо. Мы неслись с головокружительной быстротой. Казалось, что мы уже не скользим по воде, а низвергаемся в пропасть! Ганс и дядюшка, вцепившись в меня, удерживали меня всеми силами.

After a considerable lapse of time our speed redoubled. I could perceive it by the sharpness of the currents that blew past my face. The descent became steeper. I believe we were no longer sliding, but falling down. I had an impression that we were dropping vertically. My uncle's hand, and the vigorous arm of Hans, held me fast.

Внезапно я почувствовал толчок; то не было ударом о твердый предмет, но наше низвержение прекратилось. Возникла преграда: огромный водяной столб обрушился на наш плот. Я захлебывался. Стал тонуть...

Suddenly, after a space of time that I could not measure, I felt a shock. The raft had not struck against any hard resistance, but had suddenly been checked in its fall. A waterspout, an immense liquid column, was beating upon the surface of the waters. I was suffocating! I was drowning!

Однако наводнение продолжалось недолго. Через несколько секунд я почувствовал себя на свежем воздухе и вздохнул полной грудью. Дядюшка и Ганс крепко держали меня за руки, и плот еще выдерживал нас.

But this sudden flood was not of long duration. In a few seconds I found myself in the air again, which I inhaled with all the force of my lungs. My uncle and Hans were still holding me fast by the arms; and the raft was still carrying us.