Второе пятно.  Артур Конан Дойл

Книга. Второе пятно (Kniha. DRUHÁ SKVRNA)
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >


Font:
-
T
+

Я думал, что больше мне не придется писать о славных подвигах моего друга Шерлока Холмса. Не то чтобы у меня не было материалов. Напротив, я храню записи о сотнях случаев, никогда еще не упоминавшихся мною. Точно так же нельзя сказать, чтобы у читателей пропал интерес к своеобразной личности и необычным приемам работы этого замечательного человека. Настоящая причина заключалась лишь в том, что Шерлок Холмс ни за что не хотел, чтобы в печати продолжали появляться рассказы о его приключениях. Пока он не отошел от дел, отчеты о его успехах представляли для него практический интерес; когда же он окончательно покинул Лондон и посвятил себя изучению и разведению пчел на холмах Суссекса, известность стала ему ненавистна, и он настоятельно потребовал, чтобы его оставили в покое. Только после того, как я напомнил ему, что я дал обещание напечатать в свое время этот рассказ, «Второе пятно», и убедил его, что было бы очень уместно завершить весь цикл рассказов столь важным эпизодом из области международной политики — одним из самых ответственных, какими Холмсу приходилось когда-либо заниматься, — я получил от него согласие на опубликование этого дела, так строго хранимого в тайне. Если некоторые детали моего рассказа и покажутся туманными, читатели легко поймут, что для моей сдержанности есть достаточно веская причина.

Однажды осенью, во вторник утром (год и даже десятилетие не могут быть указаны), в нашей скромной квартире на Бейкер-стрит появились два человека, пользующиеся европейской известностью. Один из них, строгий, надменный, с орлиным профилем и властным взглядом, был не кто иной, как знаменитый лорд Беллинджер, дважды занимавший пост премьер-министра Великобритании. Второй, элегантный брюнет с правильными чертами лица, еще не достигший среднего возраста и одаренный не только красотой, но и тонким умом, был Трелони Хоуп, пэр Англии и министр по европейским делам, самый многообещающий государственный деятель нашей страны.

Посетители сели рядом на заваленный бумагами диван. По взволнованным и утомленным лицам легко было догадаться, что их привело сюда спешное и чрезвычайно важное дело. Худые, с просвечивающими венами руки премьера судорожно сжимали костяную ручку зонтика. Он мрачно и настороженно смотрел то на Холмса, то на меня.

Министр по европейским делам нервно теребил усы и перебирал брелоки на цепочке часов.

— Как только я обнаружил пропажу, мистер Холмс, — а это произошло сегодня в семь часов утра, — я немедленно известил премьер-министра, и он предложил, чтобы мы оба пришли к вам, — сказал он.

— Вы известили полицию?

— Нет, сэр! — сказал премьер-министр со свойственными ему быстротой и решительностью. — Не известили и никогда не стали бы извещать. Известить полицию — значит предать дело гласности. А этого-то мы прежде всего и хотим избежать.

— Но почему же, сэр?

— Документ, о котором идет речь, настолько важен, что оглашение его может легко привести, и, пожалуй, в настоящий момент непременно приведет, к международному конфликту. Могу без преувеличения сказать, что вопросы мира и войны зависят от этого документа. Если розыски его не могут проходить в совершенной тайне, лучше совсем отказаться от них, так как этот документ похитили именно для того, чтобы предать его широкой огласке.

— Понимаю. А теперь, мистер Трелони Хоуп, я буду вам весьма признателен, если вы расскажете мне подробно, при каких обстоятельствах исчез этот документ.

— Я вам изложу все в нескольких словах, мистер Холмс… Этот документ — письмо от одного иностранного монарха — был получен шесть дней назад. Письмо имеет такое большое значение, что я не решался оставлять его в сейфе министерства и каждый вечер уносил с собой домой, на Уайтхолл-террас, где хранил его в спальне, в закрытой на ключ шкатулке для официальных бумаг. Оно находилось там и вчера вечером, я уверен в этом. Когда я одевался к обеду, я еще раз открыл шкатулку и убедился, что документ на месте. А сегодня утром письмо исчезло. Шкатулка стояла около зеркала на моем туалетном столе всю ночь. Сплю я чутко, моя жена тоже. Мы оба готовы поклясться, что никто ночью не входил в комнату.

— В котором часу вы обедали?

— В половине восьмого.

— Когда вы легли спать?

— Моя жена была в театре. Я ждал ее. Мы ушли в спальню около половины двенадцатого.

— Значит, в течение четырех часов шкатулка никем не охранялась?

— В спальню входить не позволено никому, кроме горничной — по утрам и моего камердинера или камеристки моей жены — в течение остальной части дня. Но эти двое — верные слуги и давно живут у нас в доме. Кроме того, ни один из них не мог знать, что в шкатулке хранится нечто более ценное, чем простые служебные бумаги.

— Кто знал о существовании этого письма?

— В моем доме — никто.

— Но ваша жена, конечно, знала?

— Нет, сэр. Я ничего не говорил моей жене до сегодняшнего утра, пока не обнаружил пропажу письма.

Премьер одобрительно кивнул головой.

— Я всегда знал, как велико ваше чувство долга, сэр, — сказал он. — Не сомневаюсь, что в столь важном и секретном деле оно оказалось бы сильнее даже самых тесных семейных уз.

Министр по европейским делам поклонился.

— Совершенно справедливо, сэр. До сегодняшнего утра я ни одним словом не обмолвился жене об этом письме.

— Могла ли она догадаться сама?

— Нет, мистер Холмс, она не могла догадаться, да и никто не мог бы.

— А прежде у вас пропадали документы?

— Нет, сэр.

— Кто здесь в Англии знал о существовании этого письма?

— Вчера о письме были извещены все члены кабинета. Но требование хранить тайну, которое сопровождает каждое заседание кабинета, на этот раз было подкреплено торжественным предупреждением со стороны премьер-министра. Боже мой, и подумать только, что через несколько часов я сам потерял его!

Отчаяние исказило красивое лицо Трелони Хоупа. Он схватился за голову. На мгновение перед нами открылись подлинные чувства человека порывистого, горячего и остро впечатлительного.

Но тут же маска высокомерия снова появилась на его лице, и уже спокойным голосом он продолжал:

— Кроме членов кабинета, о существовании письма знают еще два, возможно, три чиновника департамента, и больше никто во всей Англии, уверяю вас, мистер Холмс.

— А за границей?

— За границей, я уверен, не видел этого письма никто, кроме того, кто его написал. Я твердо убежден, что даже его министры… то есть я хотел сказать, что при отправлении оно миновало обычные официальные каналы.

Холмс на некоторое время задумался, затем сказал:

— А теперь, сэр, я должен получить более точное представление, что это за документ и почему его исчезновение повлечет за собой столь серьезные последствия.

Два государственных деятеля обменялись быстрым взглядом, и премьер нахмурил густые брови:

— Мистер Холмс, письмо было в длинном, узком голубом конверте. На красной сургучной печати изображен приготовившийся к нападению лев. Адрес написан крупным твердым почерком…

— Эти подробности, — прервал его Холмс, — конечно, очень интересны и существенны, но мне надо знать содержание письма. О чем говорилось в нем?

— Это строжайшая государственная тайна, и боюсь, что я не могу ответить вам, тем более что не вижу в этом необходимости. Если с помощью ваших необычайных, как говорят, способностей вам удастся найти соответствующий моему описанию конверт вместе с его содержимым, вы заслужите благодарность своей страны и получите любое вознаграждение, которое будет в наших возможностях.

Шерлок Холмс, улыбаясь, встал.

— Я понимаю, конечно, что вы принадлежите к числу самых занятых людей Англии, — сказал он, — но и моя скромная профессия отнимает у меня много времени. Очень сожалею, что не могу быть вам полезным в этом деле, и считаю дальнейшее продолжение нашего разговора бесполезной тратой времени.

Премьер-министр вскочил. В его глубоко сидящих глазах сверкнул тот недобрый огонь, который нередко заставлял съеживаться от страха сердца членов кабинета.

— Я не привык, сэр… — начал он, но овладел собой и снова занял свое место.

Минуту или более мы сидели молча. Затем старый государственный деятель пожал плечами:

— Мы вынуждены принять ваши условия, мистер Холмс. Вы безусловно правы, и с нашей стороны неразумно ожидать от вас помощи, пока мы не доверимся вам полностью.

— Я согласен с вами, сэр, — сказал молодой дипломат.

— Хорошо, я расскажу вам все, но полагаюсь целиком на вашу скромность и на скромность вашего коллеги, доктора Уотсона. Я взываю к вашему патриотизму, джентльмены, ибо не могу представить себе большего несчастья для нашей страны, чем разглашение этой тайны.

— Вы можете вполне довериться нам.

— Так вот, это письмо одного иностранного монарха; он обеспокоен недавним расширением колоний нашей страны. Оно было написано в минуту раздражения и лежит целиком на его личной ответственности. Наведение справок показало, что его министры ничего не знают об этом письме. К тому же тон письма довольно резкий, и некоторые фразы носят столь вызывающий характер, что его опубликование несомненно взволновало бы общественное мнение Англии. И даже более, сэр: могу сказать не колеблясь, что через неделю после опубликования письма наша страна будет вовлечена в большую войну.

Холмс написал имя на листке бумаги и показал его премьер-министру.

— Совершенно верно, это он. И именно это письмо, которое, возможно, повлечет за собой миллионные расходы и гибель сотен тысяч людей, исчезло таким загадочным образом.

— Вы известили автора письма?

— Да, сэр, была отправлена шифрованная телеграмма.

— Но, может быть, он и рассчитывал на опубликование письма?

— Нет, сэр! У нас есть все основания полагать, что он уже понял неосторожность и опрометчивость своего поступка. Опубликование письма было бы для него и для его страны еще большим ударом, чем для нас.

— Если так, то в чьих же интересах раскрыть содержание этого письма? Для чего кому-то понадобилось украсть его?

— Тут, мистер Холмс, вы заставляете меня коснуться области высокой международной политики. Если вы примете во внимание ситуацию в Европе, вам будет нетрудно понять мотив преступления. Европа представляет собой вооруженный лагерь. Существуют два союза, имеющие равную военную силу. Великобритания держит нейтралитет. Если бы мы были вовлечены в войну с одним союзом, это обеспечило бы превосходство другого, даже независимо от того, участвовал бы он в ней или нет. Вы понимаете?

— Все совершенно ясно. Итак, в краже и разглашении письма заинтересованы враги этого монарха, стремящиеся посеять раздор между его страной и нами?

— Да, сэр.

— А кому могли переслать этот документ, если бы он попал в руки врага?

— Любому из европейских правительств. Весьма возможно, что в настоящий момент оно несется по назначению с такой скоростью, какую только способен развить пароход.

Министр Трелони Хоуп опустил голову на грудь в тяжело вздохнул. Премьер ласково положил руку ему на плечо:

— С вами случилось несчастье, мой дорогой друг. Никто не решится обвинить вас — вы приняли все меры предосторожности… Теперь, мистер Холмс, вам известно все. Что вы посоветуете предпринять?

Холмс печально покачал головой:

— Вы полагаете, сэр, что война неизбежна, если этот документ не будет возвращен?

— Думаю, что она вполне возможна.

— Тогда, сэр, готовьтесь к войне.

— Это жестокие слова, мистер Холмс!

— Примите во внимание факты, сэр. Я не допускаю, что письмо было похищено после половины двенадцатого ночи, так как с этого часа и до момента, когда обнаружена пропажа, мистер Хоуп и его жена находились в спальне. Значит, оно было похищено вчера вечером, между половиной восьмого и половиной двенадцатого — вероятно, ближе к половине восьмого, потому что вор знал, где оно лежит, и, конечно, постарался завладеть им как можно раньше. А теперь, сэр, если такой важный документ похищен еще вчера, то где он может быть сейчас? У вора нет никаких причин хранить его. Скорее всего, его уже передали заинтересованному лицу. Какие же у нас теперь шансы перехватить его или даже напасть на его след? Оно для нас недосягаемо.

Премьер-министр поднялся с дивана:

— Вы рассуждаете совершенно логично, мистер Холмс. Я вижу, что тут действительно ничего нельзя сделать.

— Допустим, например, что документ был похищен горничной или лакеем…

— Они оба — старые и верные слуги.

— Насколько я понял, спальня находится на втором этаже и не имеет отдельного хода с улицы, а из передней в нее нельзя подняться незамеченным. Значит, письмо похитил кто-то из домашних. Кому вор мог передать его? Одному из международных шпионов и секретных агентов, имена которых мне хорошо известны. Есть три человека, которые, можно сказать, возглавляют эту компанию. Я начну с того, что узнаю, чем занят сейчас каждый из них. Если кто-нибудь из них уехал, в особенности же если он уехал вчера вечером, мы будем знать, куда делся этот документ.

— А зачем ему уезжать? — спросил министр по европейским делам. — Он мог бы с таким же успехом отнести письмо в посольство здесь же в Лондоне.

— Не думаю. Эти агенты работают совершенно самостоятельно и часто находятся в довольно натянутых отношениях с посольствами.

Премьер-министр кивком головы подтвердил это:

— Полагаю, что вы правы, мистер Холмс. Он собственноручно доставит такой ценный подарок к месту назначения. Ваш план действий мне кажется абсолютно верным. Однако, Хоуп, нам не следует из-за этого несчастья забывать о прочих наших обязанностях. Если в течение дня произойдут новые события, мы сообщим вам, мистер Холмс, и вы, разумеется, информируете нас о результатах ваших собственных расследований.

Министры поклонились и с видом, полным достоинства, вышли из комнаты.

Когда наши высокопоставленные гости ушли, Холмс молча закурил трубку и на некоторое время погрузился в глубокую задумчивость. Я развернул утреннюю газету и начал читать о сенсационном преступлении, которое было совершено в Лондоне накануне вечером, как вдруг мой приятель громко вскрикнул, вскочил на ноги и положил трубку на камин.

— Да, — сказал он, — лучшего пути нет. Положение отчаянное, но не безнадежное. Сейчас, необходимо хотя бы узнать, кто этот похититель, — ведь, возможно, письмо еще не ушло из его рук. В конце концов, этих людей интересуют только деньги, а к моим услугам — казначейство Британии. Если письмо продается, я куплю его… даже если правительству придется увеличить на пенни подоходный налог. Возможно, этот человек все еще держит его при себе: надо же ему узнать, какую цену предложат здесь, прежде чем попытать свое счастье за границей! Есть только три человека, способные на такую смелую игру: это Оберштейн, Ля Ротьер и Эдуард Лукас. Я повидаюсь со всеми.

Я заглянул в утреннюю газету:

— Эдуард Лукас с Годолфин-стрит?

— Да.

— Вы не можете повидаться с ним.

— Почему?

— Вчера вечером он был убит в своем доме.

Мой друг так часто удивлял меня во время наших приключений, что я испытал чувство торжества, увидев, как поразило его мое сообщение. Он в изумлении уставился на меня, затем выхватил из моих рук газету. Вот та заметка, которую я читал в ту минуту, когда Холмс встал со своего кресла:

УБИЙСТВО В ВЕСТМИНСТЕРЕ

Вчера вечером в доме № 16 на Годолфин-стрит совершено таинственное преступление. Годолфин-стрит — одна из тех старинных тихих улиц, которые тянутся между рекою и Вестминстерским аббатством, почти под сенью большой башни здания парламента. Большинство ее домов построено еще в XVIII веке. В одном из этих домов, в маленьком, но изысканном особняке, несколько лет подряд проживал мистер Эдуард Лукас, хорошо известный в обществе как обаятельный человек, один из лучших теноров-любителей Англии. Мистер Лукас был холост: ему было тридцать четыре года; его прислуга состояла из пожилой экономки миссис Прингл и лакея Миттона. Экономка обычно по вечерам не работала; она рано поднималась к себе в комнату, расположенную в верхнем этаже дома. Лакей в этот вечер отправился навестить приятеля в Хам Мерсмите. С десяти часов мистер Лукас оставался в квартире один. Пока еще не выяснено, что произошло за это время, но без четверти двенадцать констебль Бэррет, проходя по Годолфин-стрит, заметил, что дверь дома № 16 приоткрыта. Он постучал, но не получил ответа. Увидев в первой комнате свет, он вошел в коридор и снова постучал, но и на этот раз ему не ответили. Тогда он отворил, дверь и вошел.

В комнате царил страшный беспорядок: вся мебель была сдвинута в сторону, посередине валялся опрокинутый стул. Около этого стула, все еще сжимая рукой его ножку, лежал несчастный владелец дома. Он был убит ударом ножа прямо в сердце, причем смерть, вероятно, наступила мгновенно. Нож, которым было совершено убийство, оказался кривым индийским кинжалом, взятым из коллекции восточного оружия, украшавшего одну из стен комнаты. Убийство, по-видимому, было совершено не с целью грабежа, ибо ценные вещи, находившиеся в комнате, остались нетронутыми.

Мистер Эдуард Лукас был настолько известен и любим всеми, что сообщение о его насильственной и загадочной смерти встречено искренней скорбью его многочисленных друзей.

— Ну, Уотсон, что вы думаете об этом? — спросил Холмс после долгого молчания.

— Удивительное совпадение!

— Совпадение? Один из трех людей, которых мы считали возможными участниками этой драмы, умирает насильственной смертью в тот самый час, когда разыгрывается драма. Какое же это совпадение! Нет, нет, мой дорогой Уотсон, эти два события связаны между собой, несомненно, связаны. И наша задача — отыскать эту связь.

— Но теперь полиция все узнает.

— Вовсе, нет. Они знают только то, что видят на Годолфин-стрит. Они не знают и ничего не узнают об Уайтхолл-террас. Только нам известны оба случая, и только мы можем сопоставить их. Есть одно явное обстоятельство, которое в любом случае возбудило бы мои подозрения против Лукаса. Годолфин-стрит в Вестминстере находится в нескольких шагах ходьбы от Уайтхолл-террас. Другие тайные агенты, о которых я говорил, живут в дальнем конце Вест-Энда. Поэтому, естественно, Лукасу было гораздо проще, чем остальным, установить связь и получить сведения из дома министра по европейским делам. Это незначительное обстоятельство, но если учесть, что события развертывались с такой быстротой, оно может оказаться существенным. Ага! Есть какие-то новости!

Появилась миссис Хадсон, неся на подносе дамскую визитную карточку. Холмс взглянул на нее, поднял брови и передал мне.

— Попросите леди Хильду Трелони Хоуп пожаловать сюда, — сказал он.

Спустя мгновение нашей скромной квартире была вторично оказана честь, на этот раз посещением самой очаровательной женщины в Лондоне. Я часто слышал о красоте младшей дочери герцога Белминстера, но ни одно описание ее, ни одна фотография не могли передать удивительное, мягкое обаяние и прелестные краски ее тонкого лица. Однако в то осеннее утро не красота ее бросилась нам в глаза при первом взгляде. Лицо ее было прекрасно, но бледно от волнения; глаза блестели, но блеск их казался лихорадочным; выразительный рот был крепко сжат — она пыталась овладеть собой. Страх, а не красота — вот что поразило нас, когда наша очаровательная гостья появилась в раскрытых дверях.

— Был у вас мой муж, мистер Холмс?

— Да, миледи, был.

— Мистер Холмс, умоляю вас, не говорите ему, что я приходила сюда!

Холмс холодно поклонился и предложил даме сесть.

— Ваша светлость ставит меня в весьма щекотливое положение. Прошу вас сесть и рассказать, что вам угодно. Но, к сожалению, никаких безусловных обещаний заранее дать я не могу.

Она прошла через всю комнату и села спиной к окну. Это была настоящая королева — высокая, грациозная и очень женственная.

— Мистер Холмс, — начала она, и, пока она говорила, ее руки в белых перчатках беспрестанно сжимались и разжимались, — я буду с вами откровенна и надеюсь, что это заставит вас быть откровенным со мною. Между моим мужем и мною нет тайн ни в чем, кроме одного: это политика. Здесь он молчит, он не рассказывает мне ничего. Однако я узнала, что вчера вечером у нас в доме случилось нечто весьма неприятное. Мне известно, что пропал какой-то документ. Но поскольку здесь затронута политика, мой муж отказывается посвятить меня в это дело. А ведь очень важно… поверьте, очень важно… чтобы я знала об этом все. Кроме членов правительства, вы — единственный человек, кто знает правду. Умоляю вас, мистер Холмс, объясните мне, что произошло и каковы могут быть последствия! Расскажите мне все, мистер Холмс. Пусть интересы вашего клиента не заставят вас молчать. Уверяю вас, я действую в его интересах, и если бы он только понимал это, то, вероятно, полностью доверился бы мне. Что это была за бумага, которую похитили?

— Миледи, вы требуете от меня невозможного.

Она глубоко вздохнула и закрыла лицо руками.

— Вы должны меня понять, миледи. Если ваш муж находит, что вам лучше оставаться в неведении относительно данного дела, как могу я, с которого взяли слово хранить эту тайну, открыть вам то, что он желал бы скрыть? Вы даже не имеете права спрашивать меня — вы должны спросить мужа.

— Я спрашивала его. Я пришла к вам, пытаясь использовать последнюю возможность. Но если даже вы не хотите сказать ничего определенного, вы крайне обяжете меня, ответив на один вопрос.

— Какой, миледи?

— Может ли из-за этого случая пострадать политическая карьера моего мужа?

— Видите ли, миледи, если дело не будет улажено, оно может, конечно, иметь весьма прискорбные последствия.

— О!

Она глубоко вздохнула, как человек, сомнения которого разрешились.

— Еще один вопрос, мистер Холмс. Из слов моего мужа, оброненных им тотчас же после случившегося несчастья, я поняла, что пропажа письма может привести к тяжелым последствиям для всей страны.

— Если он так сказал, я, конечно, не стану отрицать этого.

— Но каковы могут быть эти последствия?

— Ах, миледи, вы снова задаете мне вопрос, на который я не вправе ответить!

— Если так, я больше не буду отнимать у вас время. Не могу упрекать вас, мистер Холмс, за то, что вы отказались быть откровенным со мной, и, надеюсь, вы не подумаете обо мне дурно, потому что я искренне желаю разделить заботы моего мужа даже против его воли. Еще раз прошу вас: ничего не говорите ему о моем посещении.

На пороге она оглянулась, и я опять увидел красивое, взволнованное лицо, испуганные глаза и крепко сжатый рот. Затем она исчезла.

— Ну, Уотсон, прекрасный пол — это уж по вашей части, — улыбаясь, сказал Холмс, когда парадная дверь захлопнулась и больше не было слышно шуршания юбок. — Какую игру ведет эта красивая дама? Что ей на самом деле нужно?

— Но ведь она все очень ясно объяснила, а беспокойство ее вполне естественно…

— Хм! Вспомните ее выражение лица, едва сдерживаемую тревогу, ее беспокойство, настойчивость, с которой она задавала вопросы. Не забудьте, что она принадлежит к касте, которая умеет скрывать свои чувства.

— Да, она была очень взволнована.

— Вспомните также, как горячо она старалась убедить нас, что действует только в интересах своего мужа и для этого должна знать все. Что она хотела этим сказать? И вы, наверно, заметили, Уотсон, что она постаралась сесть спиной к свету. Она не хотела, чтобы мы видели ее лицо.

— Да, она выбрала именно это место.

— Женщин вообще трудно понять. Вы помните одну, в Маргейте, которую я заподозрил на том же основании. А потом оказалось, что причиной ее волнения было лишь отсутствие пудры на носу. Как можно строить предположения на таком неверном материале? За самым обычным поведением женщины может крыться очень многое, а ее замешательство иногда зависит от шпильки или щипцов для завивки волос… До свидания, Уотсон.

— Вы уходите?

— Да, я проведу утро на Годолфин-стрит с нашими друзьями из полиции. Решение нашей проблемы — в убийстве Эдуарда Лукаса, хотя, признаюсь, не могу даже представить, какую форму оно примет. Создавать же версию, не имея фактов, большая ошибка. Будьте на страже, мой дорогой Уотсон, и принимайте вместо меня посетителей. А я вернусь к завтраку, если удастся.

Ведь этот день и два следующих Холмс был упорно молчалив, как сказали бы его друзья, и мрачен, как сказали бы все остальные. Он то приходил, то уходил, беспрерывно курил, играл на скрипке обрывки каких-то мелодий, часто задумывался, питался одними бутербродами в неурочное время и неохотно отвечал на вопросы, которые я время от времени задавал ему. Я понимал, что поиски его пока не дали никаких результатов. Он ничего не рассказывал мне об этом деле, и только из газет я узнал о ходе следствия, об аресте и быстром освобождении Джона Миттона, лакея покойного.

Следствие установило факт «предумышленного убийства», но убийца не был найден. Не удалось истолковать и мотивы преступления. В комнате находилось много ценных вещей, но ничто не было взято. Бумаги покойного остались нетронутыми. Их тщательно рассмотрели и установили, что покойный ревностно изучал международную политику, неутомимо собирал всякие слухи и сплетни, был выдающимся лингвистом и вел огромную переписку. Он был близко знаком с видными политическими деятелями нескольких стран. Но среди документов, заполнявших ящики его стола, не нашли ничего сенсационного. Что касается его отношений с женщинами, то они, по-видимому, носили беспорядочный и поверхностный характер. Среди женщин у него было много знакомых, но мало друзей, и ни в одну их них он не был влюблен. У него были неизменные привычки, и он вел спокойный образ жизни. Его смерть явилась неразрешимой загадкой, которую так и не удавалось разгадать.

Что касается лакея Джона Миттона, то полиция арестовала его с отчаяния, чтобы прикрыть свою полнейшую беспомощность. Против него не могли выдвинуть никакого обвинения. В тот вечер он был в гостях у своих приятелей в Хаммерсмите. Алиби было налицо. Правда, он ушел домой рано и мог возвратиться в Вестминстер еще до того, как было обнаружено преступление, но он объяснил, что прошел часть пути пешком, и этому можно было верить, если вспомнить, что вечер был чудесный. Он пришел в двенадцать часов и, по-видимому, был потрясен неожиданной трагедией. Миттон всегда был в хороших отношениях с хозяином. Некоторые из вещей, принадлежавших покойному, — например, футляр с бритвами — были найдены в чемоданах лакея, но он заявил, что это подарки его бывшего хозяина, и экономка подтвердила это.

Миттон находился в услужении у Лукаса три года. Примечательно, что Лукас никогда не брал Миттона с собой на континент. Иногда он жил в Париже по три месяца подряд, но Миттона оставлял присматривать за домом на Годолфин-стрист. Что же касается экономки, то в тот вечер, когда было совершено преступление, она не слышала ничего. Если и был у ее хозяина посетитель, очевидно, хозяин сам впустил его.

Итак, судя по газетам, тайна уже три дня оставалась неразгаданной. А Холмс, если и знал больше газет, ничего не рассказывал мне, только заметил мимоходом, что инспектор Лестрейд ввел его в курс дела, и поэтому я понимал, что он прекрасно осведомлен обо всех новостях. На четвертый день появилась длинная телеграмма из Парижа, которая, казалось, решала весь вопрос.

«Парижская полиция, — писала газета „Дейли телеграф“, — сделала открытие, приподнимающее завесу над трагической гибелью мистеру Эдуарда Лукаса, умершего насильственной смертью вечером в прошлый понедельник на Годолфин-стрит, в Вестминстере. Наши читатели помнят, что покойный джентльмен был найден в своей комнате с ножом в груди и что подозрение пало на его лакея, которому удалось доказать свое алиби. Вчера слуги мадам Анри Фурнэ, проживающей в Париже на улице Аустерлиц, заявили полиции, что их хозяйка сошла с ума. Медицинское освидетельствование показало, что она действительно страдает опасным и хроническим умопомешательством. При расследовании полиция установила, что мадам Анри Фурнэ в прошлый вторник возвратилась из поездки в Лондон, и есть основания думать, что эта поездка имеет какую-то связь с преступлением в Вестминстере. Сличение фотографий дало возможность установить, что муж мадам Анри Фурнэ и мистер Эдуард Лукас — одно лицо и что покойный по какой-то причине жил двойной жизнью — в Лондоне и Париже. Мадам Фурнэ, креолка по происхождению, отличается крайне вспыльчивым характером, и у нее бывали припадки ревности, которые делали ее совершенно невменяемой. Именно во время одного из таких припадков, как предполагают, она и совершила это страшное преступление, взволновавшее весь Лондон. До сих пор не выяснено, что она делала в понедельник вечером, однако известно, что похожая на нее женщина привлекла внимание людей, находившихся на вокзале Черинг-кросс во вторник утром, своим безумным видом и странными жестами. Поэтому возможно, что преступление или было совершено ею в припадке безумия, или оно так повлияло на несчастную женщину, что свело ее с ума. В настоящее время она не в состояний рассказать о происшедшем, и врачи не выражают надежды на восстановление ее умственных способностей. Есть сведения, что вечером в понедельник какая-то женщина, возможно мадам Фурнэ, в течение нескольких часов стояла около дома на Годолфин-стрит…»

— Что вы думаете об этом, Холмс?

Я читал ему заметку вслух, пока он заканчивал свой завтрак.

— Мой дорогой Уотсон, — сказал он, встав из-за стола и расхаживая по комнате, — у вас ангельское терпение, но эти три дня я ничего не рассказывал вам просто потому, что и рассказывать-то было нечего. Даже сейчас эти сведения из Парижа мало чем помогают нам.

— Но дело о смерти этого человека теперь окончательно выяснено.

— Смерть этого человека — простой эпизод, мелкий случай по сравнению с нашей действительной задачей, которая заключается в том, чтобы отыскать письмо и спасти Европу от катастрофы. За минувшие три дня произошло только одно значительное событие: то, что ничего не произошло. Почти ежечасно я получаю сведения от правительства и знаю, что нигде по всей Европе еще нет никаких признаков беспокойства. Если письмо затерялось… нет, оно не могло затеряться… Но если оно не затерялось, то где же оно? У кого? Почему его скрывают? Вот вопрос, который молотом стучит в моем мозгу. И является ли простым совпадением, что Лукас был убит как раз в тот вечер, когда исчезло письмо? Было ли оно вообще у него? Если было, то почему его не нашли среди бумаг? Не унесла ли его с собой обезумевшая жена Лукаса? Если унесла, не находится ли оно у нее дома, в Париже? И как я могу искать его там, не возбудив подозрений французской полиции? Это тот случай, дорогой Уотсон, где законность столь же страшна для нас, как и нарушение ее. Все против нас, но интересы, поставленные на карту, колоссальны. Если мне удастся успешно завершить это дело, оно, конечно, достойно увенчает мою карьеру… А, вот и последние новости с передовых позиций! — Он быстро взглянул на записку, поданную ему. — Ага! Лестрейд, кажется, нашел что-то интересное. Надевайте шляпу, Уотсон, и мы вместе отправимся в Вестминстер.

Впервые я увидел место, где было совершено преступление: высокий неприглядный, с узким фасадом дом, своей чопорностью, официальностью и массивностью напоминавший то столетие, когда он был построен. Бульдожье лицо Лестрейда выглянуло из окна, и когда огромный констебль открыл нам дверь, Лестрейд дружески приветствовал нас.

Комната, в которую мы вошли, оказалась той самой, где было совершено преступление, но следов его уже не осталось, кроме безобразного расплывшегося пятна на ковре. Ковер, маленький квадрат толстого сукна, прикрывал только середину комнаты и был окружен широким пространством натертых до блеска квадратных плиток красивого старинного паркета. Над камином висела замечательная коллекция оружия; из нее-то и был взят кинжал в тот трагический вечер. Около окна стоял роскошный письменный стол, и каждый предмет в комнате: картины, ковры, портьеры — все свидетельствовало об утонченном, даже изнеженном вкусе хозяина.

— Вы слышали новости из Парижа? — спросил Лестрейд.

Холмс утвердительно кивнул.

— На этот раз наши французские друзья попали в самую точку. Убийство, несомненно, произошло именно так, как утверждают они. Она постучала в дверь — неожиданный визит, я думаю, потому что у него никто не бывал. Он впустил ее — нельзя же было держать ее на улице! Она рассказала ему, как выследила его, осыпала его упреками. А затем, благо кинжал был под рукой, скоро наступил конец. Все это произошло, конечно, не сразу, потому что все стулья были свалены в кучу, а один был даже у него в руках, как будто он пытался им обороняться. Мы представляем себе все это так ясно, как будто сами были свидетелями.

Холмс поднял брови:

— И все же вы прислали за мной?

— Ах, да, это другое дело — маленький пустяк, но именно один из тех, какими вы интересуетесь: подозрительный, знаете ли, и, как вы, пожалуй, назовете, странный. На первый взгляд он не имеет ничего общего со всем этим делом.

— Что же это?

— Вам известно, что, после того как преступление обнаружено, мы тщательно следим, чтобы все вещи оставались на прежних местах. Тут ничего не трогали. День и ночь в квартире дежурил полицейский. Сегодня утром, после того как убитого похоронили и обследование этой комнаты было закончено, мы решили немного привести ее в порядок. И вот ковер… Видите ли, он не прикреплен к полу, его просто положили на пол. Случайно мы подняли его и обнаружили…

— Да? Обнаружили… — Лицо Холмса выражало величайший интерес.

— О-о, я уверен, что вам и за сто лет не отгадать, что мы обнаружили! Вы видите это пятно на ковре? Ведь через этот ковер должно было просочиться порядочное количество крови, не так ли?

— Разумеется.

— И представьте себе, что на светлом паркете в этом месте нет пятна.

— Нет пятна? Но оно должно быть!

— Да, вы так думаете. И все же его там нет.

Он приподнял край ковра, и мы убедились, что так оно и есть.

— Но ведь нижняя сторона ковра тоже запятнана, как и верхняя. Она-то должна была оставить пятно на полу!

Видя изумление прославленного специалиста, Лестрейд захихикал от восторга.

— Ну, а теперь я объясню вам, в чем дело. Второе пятно тоже существует, но оно не совпадает с первым. Взгляните сами.

С этими словами он приподнял другой конец ковра, и действительно, на светлых квадратах паркета, ближе к старинной двери, мы увидели большое темно-красное пятно.

— Что вы скажете об этом, мистер Холмс?

— Здесь все очень просто. Два пятна совпадают друг с другом, но ковер был перевернут. Так как он квадратный и не прикреплен к полу, это было легко сделать.

— Мистер Холмс, полиция не нуждается в том, чтобы вы объясняли ей, что ковер был перевернут. Это совершенно ясно: если положить ковер вот так, пятна приходятся друг над другом. А я вас спрашиваю: кто поднимал ковер и зачем?

По неподвижному лицу Холмса я видел, что он с трудом сдерживает охватившее его волнение.

— Послушайте, Лестрейд, — сказал он, — тот полицейский в коридоре все время дежурит здесь?

— Да.

— Ну, так вот вам мой совет: допросите его хорошенько. Но только не при нас, мы подождем здесь. Отведите его в другую комнату. Наедине с вами он скорее признается. Спросите его, как он посмел впустить человека и оставить его одного в этой комнате. Не спрашивайте, сделал ли он это. Считайте, что это не требует доказательства. Скажите ему, что вам известно, что здесь кто-то был. Пригрозите ему. Скажите, что только чистосердечное признание может искупить его вину. Сделайте все, как я говорю.

— Клянусь, я выжму из него все, если он хоть что-нибудь знает! — воскликнул Лестрейд.

Он выбежал в переднюю, и через минуту мы услышали, как он кричит в соседней комнате.

— Скорее, Уотсон, скорее! — воскликнул Холмс, дрожа от нетерпения.

Вся сверхъестественная сила этого человека, скрываемая под маской апатии, вспыхнула порывом энергии. Он откинул ковер и, быстро опустившись на колени, начал ощупывать каждый квадрат паркета под ним. Один из них, когда он дотронулся до его края, отскочил в сторону. Это была крышка ящичка; под ней находилось маленькое темное углубление. Холмс нетерпеливо засунул туда руку, но, вытащив ее, застонал от досады и горького разочарования. Ящичек был пуст.

— Живее, Уотсон, живее! Кладите его на место!

Едва мы успели закрыть тайник и положить ковер на место, как в коридоре послышался голос Лестрейда. Когда он вошел, Холмс стоял, небрежно прислонившись к камину, с унылым и страдальческим видом, едва сдерживая безудержную зевоту.

— Простите, что задержал вас, мистер Холмс. Вижу, вам до смерти надоело все это дело. Наконец-то он сознался! Войдите, Макферсон. Пусть джентельмены тоже узнают о вашем непростительном поведении.

В комнату боком вошел красный и смущенный констебль огромного роста.

— Уверяю вас, сэр, у меня и в мыслях ничего худого не было. Вчера вечером сюда зашла молодая женщина; она сказала, что ошиблась домом. Мы поговорили. Скучно ведь стоять здесь одному целый день…

— Ну, и что же случилось?

— Она захотела посмотреть, где произошло убийство, сказала, что читала об этом в газетах. Очень порядочная молодая женщина, сэр, и так складно говорила. Я подумал: ничего худого не выйдет, если я пущу ее поглядеть. Но, увидав пятно на ковре, она упала на пол и лежала как мертвая. Я бросился на кухню, принес воды, но не мог привести ее в чувство. Тогда я побежал за угол, в трактир «Ветка плюща», за коньяком, однако, пока я ходил, молодая женщина пришла в себя и ушла… Ей, наверно, было стыдно встретиться со мной.

— А ковра никто не трогал?

— Видите ли, сэр, когда я вернулся, он был, пожалуй, немного сдвинут. Ведь она упала на него, а он ничем не прикреплен к полу. Я его потом расправил.

— Это вам урок, констебль Макферсоя, чтобы вы не обманывали меня, — важно проговорил Лестрейд. — Вы, конечно, решили, что это нарушение порядка не откроется, а мне достаточно было бросить только один взгляд на ковер, и я сразу понял, что кто-то заходил в эту комнату. Ваше счастье, приятель, что ничего не пропало, а то вам пришлось бы худо. Мне жаль, мистер Холмс, что я вызвал вас сюда из-за такого пустяка, но я думал, что это второе пятно, не совпадающее с первым, заинтересует вас.

— Разумеется, это очень интересно… Констебль, эта женщина только один раз заходила сюда?

— Да, сэр, только один раз.

— А как ее зовут?

— Не знаю, сэр. Она сказала, что ищет работу по переписке на машинке, но ошиблась номером дома, очень приятная, приличная молодая женщина, сэр.

— Высокая? Красивая?

— Да, сэр, довольно высокая молодая женщина. Можно сказать, что она красивая. Пожалуй, даже очень красивая. «О, офицер, разрешите мне только взглянуть!» — сказала она. У нее были такие приятные, прямо ласковые манеры, и я подумал, что не будет большой беды, если разрешу ей заглянуть в дверь.

— Как она была одета?

— Очень просто, сэр: в длинной накидке до самого пола.

— В котором часу это было?

— Как раз начинало темнеть. Зажгли фонаря, когда я возвращался из трактира.

— Очень хорошо, — сказал Холмс. — Пойдемте, Уотсон, нас ждет важное дело в другом месте.

Когда мы выходили из дома, Лестрейд остался в комнате, а полный раскаяния констебль бросился отворять нам дверь. Холмс на пороге повернулся и протянул что-то Макферсону. Констебль всмотрелся.

— Боже мой, сэр! — изумленно воскликнул он.

Холмс приложил палец к губам, сунул этот предмет обратно во внутренний карман и, когда вышли на улицу, расхохотался.

— Прекрасно! — сказал он. — Пойдемте, дорогой Уотсон. Занавес поднят, начинается последний акт. Можете быть спокойны: войны не будет, блестящая карьера высокочтимого лорда Трелони Хоупа не, пострадает, неосторожный монарх не будет наказан за свою поспешность и премьер-министру не придется распутывать сложное положение в Европе. От нас требуется только некоторая тактичность и находчивость, и тогда вся эта история, грозившая очень неприятными последствиями, не будет стоить и ломаного гроша.

Я проникся восхищением к этому удивительному человеку.

— Вы решили задачу? — воскликнул я.

— Пока нет, Уотсон. Есть еще некоторые обстоятельства, которые так же непонятны, как и раньше. Но нам уже известно так много, что просто будет обидно не узнать всего. Мы отправимся прямо на Уайтхолл-террас и доведем дело до конца.

Когда мы пришли в дом министра по европейским делам, Шерлок Холмс заявил, что желает видеть леди Хильду Трелони Хоуп. Нас провели в приемную.

— Мистер Холмс! — сказала леди, и лицо ее порозовело от негодования. — Это просто нечестно и неблагородно с вашей стороны. Ведь я уже сказала, что хотела сохранить мой визит к вам в тайне, иначе муж подумает, что я вмешиваюсь в его дела. А вы компрометируете меня своим приходом. Ведь это доказывает, что между нами существуют деловые отношения.

— К сожалению, миледи, у меня не было иного выбора. Мне поручили найти этот исключительно важный документ, поэтому я вынужден просить вас, миледи, передать его мне.

Леди вскочила на ноги; румянец мгновенно схлынул с прекрасного лица. Ее глаза потускнели, она зашаталась. Мне показалось, что она упадет в обморок, но огромным усилием воли она овладела собой, и лицо ее вспыхнуло от изумления и гнева:

— Вы… Вы оскорбляете меня, мистер Холмс!

— Послушайте, миледи, это бесполезно. Отдайте письмо.

Она метнулась к звонку:

— Дворецкий проводит вас.

— Не звоните, леди Хильда. Если вы это сделаете, все мои искренние попытки избежать скандала окажутся напрасными. Верните мне письмо, и все уладится. Если вы будете слушаться меня, я помогу вам. Если вы не захотите довериться мне, я вынужден буду выдать вас.

Она стояла перед ним гордая и величественная. Глаза ее встретили взгляд Холмса, как будто желали понять, что у него на уме. Она не снимала руки со звонка, но и не звонила.

— Вы пытаетесь запугать меня. Не очень благородно, мистер Холмс, прийти сюда угрожать женщине! Вы говорите, что вам кое-что известно. Что вы знаете?

— Прошу вас, миледи, сядьте. Вы ушибетесь, если упадете. Я не буду говорить, пока вы не сядете… Благодарю вас.

— Даю вам пять минут, мистер Холмс.

— Достаточно и одной, леди Хильда. Я знаю о том, что вы были у Эдуарда Лукаса, отдали ему этот документ, знаю, как вы вчера вечером хитроумно проникли в его комнату вторично и взяли письмо из тайника под ковром.

Лицо леди Хильды стало смертельно бледным. Она не сводила глаз с Холмса; у нее перехватило дыхание, она не могла произнести ни слова.

— Вы сошли с ума, мистер Холмс… Вы сошли с ума! — наконец воскликнула она.

Из кармана он вытащил маленький кусочек картона. Это была фотография женщины.

— Я захватил ее, потому что считал, что она может пригодиться, — сказал он. — Полицейский узнал вас.

Она с трудом глотнула воздух, и ее голова упала на спинку кресла.

— Послушайте, леди Хильда… Письмо у вас, но дело все же можно уладить. У меня нет никакого желания причинять вам неприятности. Мои обязанности кончатся, когда я возвращу пропавшее письмо вашему мужу. Послушайтесь моего совета и будьте откровенны со мной — здесь все ваше спасение.

Ее мужество было восхитительно. Даже в этот момент она не признавала себя побежденной.

— Я снова повторяю вам, мистер Холмс: вы находитесь во власти какой-то нелепой фантазии.

Холмс встал со стула:

— Мне жаль вас, леди Хильда. Я сделал для вас все, что мог, теперь я вижу — это было напрасно.

Он нажал кнопку звонка. Вошел дворецкий.

— Мистер Трелони Хоуп дома?

— Он будет дома, сэр, через пятнадцать минут.

Холмс взглянул на часы.

— Еще пятнадцать минут, — сказал он. — Очень хорошо, я подожду.

Едва дворецкий закрыл за собой дверь, как леди Хильда, простирая руки, бросилась к ногам Холмса; ее прекрасное лицо было залито слезами.

— О, пощадите меня, мистер Холмс! Пощадите меня! — умоляла она в порыве отчаяния. — Ради бога, не говорите ему! Я так люблю его! Мне больно причинить ему малейшую неприятность, а эта, я знаю, разобьет его благородное сердце.

Холмс поднял ее.

— Благодарю вас, миледи, что вы хоть в последний момент опомнились. Нельзя терять ни минуты. Где письмо?

Она бросилась к письменному столу, отперла его и вынула длинный голубой конверт.

— Вот оно, мистер Холмс… Лучше бы я никогда не видела его!

— Как нам теперь его вернуть? — раздумывал Холмс. — Скорее, скорее, надо найти какой-нибудь выход!.. Где шкатулка с документами?

— Все еще в спальне.

— Как удачно! Скорее, миледи, принесите ее сюда.

Через минуту она появилась, держа в руках красную плоскую шкатулку.

— Чем вы открывали ее прежде? У вас есть второй ключ? Конечно, есть. Откройте!

Из-за корсажа леди Хильда вытащила маленький ключ. Шкатулку открыли; она была полна бумаг. Холмс засунул голубой конверт в самую середину, между листками какого-то другого документа. Шкатулку заперли и отнесли обратно в спальню.

— Теперь мы готовы встретить его, — оказал Холмс. — У нас еще есть десять минут. Я беру на себя очень много, чтобы выгородить вас, леди Хильда! За это вы должны в оставшееся время честно рассказать мне всю эту странную историю.

— Я расскажу вам все, мистер Холмс! — воскликнула леди.

— О, мистер Холмс, мне легче отрубить себе правую руку, чем доставить ему хоть минуту горя! Во всем Лондоне нет женщины, которая так любила бы своего мужа, как я, и все же, если бы он узнал, что я сделала, что была вынуждена сделать, он никогда не простил бы меня. Он так высоко ставит свою собственную честь, что не в состоянии забыть или простить бесчестный поступок другого. Помогите мне, мистер Холмс! Мое счастье, его счастье, наши жизни поставлены на карту!

— Скорее, миледи, время истекает!

— Еще до замужества, мистер Холмс, я написала неосторожное, глупое письмо, письмо впечатлительной влюбленной девушки. В нем не было ничего плохого, но все же мой муж счел бы его непростительным. Если бы он прочел это письмо, он перестал бы верить мне. Прошли годы с тех пор, как я написала это письмо. Я подумала, что все забыто. Но вдруг этот человек, Лукас, известил меня о том, что оно попало к нему в руки и что он намерен показать его моему мужу. Я умоляла его пощадить меня. Он сказал, что возвратит мне мое письмо, если я принесу ему один документ, который, по его словам, хранится у мужа в шкатулке для депеш. У него был какой-то шпион в министерстве, который сообщил ему о существовании этого документа. Лукас уверял меня, что это ничуть не повредит моему мужу. Поставьте себя на мое место, мистер Холмс! Что я должна была делать?

— Рассказать обо всем мужу.

— Я не могла, мистер Холмс, не могла! С одной стороны, мне грозила неминуемая гибель; с другой, хоть мне и казалось ужасным взять документ, принадлежащий мужу, но все же я не вполне представляла себе, какие это будет иметь последствия в области международной политики, что же касается нашей любви и взаимного доверия, мне все казалось совершенно ясным. И я совершила кражу, мистер Холмс. Я сняла слепок с ключа, а этот человек, Лукас, сделал второй: ключ. Я открыла шкатулку, взяла документ и отнесла его на Гододфил-стрит.

— И что произошло там, миледи?

— Я постучала в дверь, как было условленно. Лукас открыл. Я прошла за ним в его комнату, оставив за собой дверь полуоткрытой, потому что боялась остаться одна с этим человеком. Я помню, что когда я входила в дом, на улице стояла какая-то женщина. Наши переговоры быстро закончились. Мое письмо лежало у него на письменном столе. Я отдала ему документ, он возвратил мне письмо. В это мгновение у двери послышался шум, в коридоре раздались шаги. Лукас быстро откинул ковер, сунул документ в какой-то тайник и снова положил ковер на место.

То, что произошло потом, было похоже на какой-то кошмар. Я видела смуглое безумное лицо, слышала голос женщины, которая кричала по-французски: «Я ждала не напрасно! Наконец-то я застала тебя с ней!» Произошла дикая сцена. Я видела, как он схватил стул, а в ее руке блеснул кинжал. Я бросилась бежать от этого ужаса, выскочила из дома и только на следующее утро из газет узнала о страшном убийстве. В тот вечер я была счастлива, потому что мое собственное письмо находилось в моих руках и я еще не сознавала, что готовит мне будущее.

Но на следующее утро я поняла, что, избавившись от одной беды, попала в другую. Отчаяние мужа, обнаружившего пропажу документа, потрясло меня. Я едва удержалась от того, чтобы не упасть к его ногам и не рассказать, что я наделала. Но ведь мне пришлось бы признаться и в том, что было раньше. В то утро я пришла к вам, и только тогда мне стала ясна вся тяжесть моего поступка. С той минуты я все время думала, как вернуть мужу этот документ. Документ должен был находиться там, куда положил его Лукас, потому что он спрятал его до прихода этой ужасной женщины. Если бы не ее появление, я никогда не узнала бы, где находится тайник. Как проникнуть в его комнату? В течение двух дней я следила за этим домом, но ни разу дверь не оставалась открытой. Вчера вечером я сделала последнюю попытку. Вы уже знаете, как мне удалось достать письмо. Я принесла его домой и решила уничтожить, так как не энала, каким образом возвратить его мужу, не рассказав ему обо всем… Боже мой, я слышу его шаги на лестнице!

Министр по европейским делам в сильном волнении вбежал в комнату.

— Что нового, мистер Холмс, что нового? — закричал он.

— У меня есть некоторая надежда.

— Слава богу. — Его лицо просияло. — Премьер-министр завтракает со мной, могу я порадовать его? У него стальные нервы, но я знаю, что он почти не спит с тех пор, как произошло это ужасное событие… Джейкобс, попросите премьер-министра подняться сюда. Что касается вас, дорогая, едва ли вам будут интересны эти разговоры о политике. Через несколько минут мы присоединимся к вам в столовой.

Премьер-министр хорошо владел собой, но по блеску его глаз и по судорожным движениям его сухих рук я видел, что он разделяет волнение своего молодого коллеги:

— Насколько я понимаю, мистер Холмс, вы хотите нам что-то сообщить?

— Пока только отрицательное, — ответил мой друг. — Я навел справки везде, где только мог, и убедился, что оснований для волнений нет никаких.

— Но этого недостаточно, мистер Холмс. Мы не можем вечно жить на вулкане, нам нужно знать определенно.

— Я надеюсь найти письмо, поэтому я и пришел сюда. Чем больше я думаю об этом деле, тем больше я убеждаюсь, что письмо никогда не покидало пределы этого дома.

— Мистер Холмс!

— Если бы оно было похищено, его, конечно, давным-давно опубликовали бы.

— Но какой же смысл взять его, чтобы спрятать в этом же доме?

— А я не уверен, что его вообще взяли.

— Как же тогда оно исчезло из шкатулки?

— Я и не уверен, что оно исчезло из шкатулки.

— Мистер Холмс, сейчас неподходящее время для шуток! Я вас уверяю, что там его нет.

— Вы заглядывали туда со вторника?

— Нет. Да это совершенно бесцельно!

— Вы могли и не заметить его.

— Послушайте, это невозможно.

— Кто знает! Такие вещи бывали. Ведь там, наверно, есть еще документы. Оно могло затеряться среди них.

— Письмо лежало сверху.

— Кто-нибудь мог тряхнуть шкатулку, и оно переместилось.

— Нет, нет, я вынимал все.

— Но это же легко проверить, Хоуп! — сказал премьер. — Прикажите принести шкатулку сюда.

Министр по европейским делам нажал звонок:

— Джейжобс, принесите мою шкатулку для бумаг… Мы совершенно напрасно теряем время, но если это удовлетворит вас, что ж, проверим… Спасибо, Джейкобс, поставьте ее сюда… Ключ у меня всегда на цепочке от часов. Вот все бумаги, вы видите. Письмо от лорда Мерроу, доклад сэра Чарльза Харди, меморандум из Белграда, сведения о русско-германских хлебных пошлинах, письмо из Мадрида, донесение от лорда Флауэрса… Боже мой! Что это? Лорд Беллинджер! Лорд Беллинджер!

Премьер выхватил голубой конверт у него из рук:

— Да, это оно. И письмо цело… Поздравляю вас Хоуп!

— Благодарю вас! Благодарю вас! Какая тяжесть свалилась с моих плеч!.. Но это непостижимо… невозможно… Мистер Холмс, вы волшебник, вы чародей Откуда вы узнали, что оно здесь?

— Потому что я знал, что больше ему быть негде.

— Не могу поверить своим глазам! — Он стремительно выбежал из комнаты. — Где моя жена? Я должен оказать ей, что все уладилось. Хильда! Хильда! — услышали мы его голос на лестнице.

Премьер, прищурившись, посмотрел на Холмса.

— Послушайте, сэр, — сказал он, — здесь что-то кроется. Как могло письмо снова очутиться в шкатулке?

Холмс, улыбаясь, отвернулся, чтобы избежать испытующего взгляда этих проницательных глаз.

— У нас тоже есть свои дипломатические тайны, — сказал он и, взяв шляпу, направился к двери.

Původně jsem plánoval, že „Opatské sídlo“ bude posledním případem mého přítele Sherlocka Holmese, s kterým veřejnost seznámím. K tomuto rozhodnutí mě nevedl nedostatek materiálu, jelikož mám poznámky o stovkách případů, o nichž jsem se ještě nikdy nezmínil, ani je snad neovlivnil ochabující zájem mých čtenářů o vynikající osobnost a jedinečné metody tohoto pozoruhodného muže. Pravým důvodem je nelibost, kterou Holmes projevil nad dalším publikováním svých zážitků. Pokud se aktivně věnoval svému povolání, měly pro něho zápisky o jeho úspěších jistou praktickou cenu; od té doby však, co definitivně odešel z Londýna a odebral se na odpočinek do sussexského hrabství, aby se tam věnoval chovu včel a jejich studiu, jakýkoli věhlas se mu znechutil a kategoricky mě požádal, abych toto jeho přání respektoval. Teprve když jsem mu vylíčil, že jsem „Dobrodružství druhé skvrny“ slíbil uveřejnit, až k tomu bude vhodný čas, a patřičně zdůraznil, že by tato dlouhá řada příhod rozhodně měla vyvrcholit nejvýznačnějším mezinárodním případem, který kdy vyšetřoval, podařilo se mi posléze získat jeho souhlas k tomu, aby veřejnosti smělo být předloženo velmi obezřelé vypsání zmíněného případu. Budou-li se některé podrobnosti tohoto vyprávění zdát poněkud neurčité, veřejnost jistě pochopí, že mám ke své rezervovanosti pádný důvod.

 

Na podzim jistého roku a v desetiletí, které ponechám blíž neurčené, uvítali jsme v našem skromném pokoji v Baker Street jednoho úterního dopoledne dva návštěvníky patřící k významným evropským osobnostem. První muž – s přísným výrazem, hrdým pohledem a vystouplým nosem – vskutku impozantní osobnost – nebyl nikdo jiný než vznešený lord Bellinger, dvojnásobný britský premiér. Druhý, elegantní a snědý, s výrazně řezanými rysy a ještě ani ne ve středním věku, obdařený všemi fyzickými i duševními přednostmi, byl earl Trelawney Hope, tajemník pro evropské záležitosti, anglický státník, který udělal závratnou kariéru. Posadili se vedle sebe na pohovku, kde se válely různé papíry, a z jejich usouženého zevnějšku jsme poznali na první pohled, že je k nám přivedla nanejvýš naléhavá a důležitá záležitost. Premiérovy hubené, modře žilkované ruce pevně svíraly slonovinovou rukojeť deštníku a jeho hubená, asketická tvář se zasmušile obracela tu k Holmesovi, tu zas ke mně. Tajemník pro evropské záležitosti si nervózně popotahoval knír a neklidně si pohrával s přívěsky na řetízku od hodinek.

„Když jsem, pane Holmesi, dnes v osm hodin ráno zjistil tu ztrátu, okamžitě jsem o ní informoval ministerského předsedu. Z jeho podnětu přicházíme oba za vámi.“

„Uvědomili jste policii?“

„Nikoli, pane,“ řekl ministerský předseda svým pověstným rychlým a rozhodným tónem. „To jsme neudělali a ani to udělat nemůžeme. Uvědomit policii znamená koneckonců informovat veřejnost. A tomu se chceme vyhnout především.“

„A proč, pane?“

„Protože zmíněná listina má tak nesmírný význam, že její zveřejnění by snadno mohlo vést – dokonce je skoro jistě, že by vedlo – k nanejvýš závažným komplikacím v Evropě. Bez nadsázky vám říkám, že na ní závisí mír či válka. Pokud listinu nezískáme zpátky v naprosté tajnosti, nepotřebujeme ji vlastně získat vůbec, protože pachatelé, kteří ji odcizili, mají v úmyslu seznámit s jejím obsahem veřejnost.“

„Rozumím. A nyní vám, pane Trelawney Hope, budu velice povděčný, když mi podrobně povíte, za jakých okolností se listina ztratila.“

„Na to bude stačit pouhých pár slov, pane Holmesi. Dopis – neboť jde o dopis významného zahraničního činitele – nám došel před šesti dny. Byl tak závažný, že jsem jej neponechal ani v nedobytné pokladně, ale nosil jsem jej každý večer domů k sobě do bytu na Whitehall Terrace a tam jsem jej zamykal do ocelové skříňky ve své ložnici. Včera večer v ní ten dopis byl. To vím určitě. Otevřel jsem skříňku, když jsem se převlékal k večeři, a listinu jsem uvnitř viděl. Dnes ráno byla pryč. Skříňka stála celou noc vedle sklenice na mém nočním stolku. Mám lehký spánek a moje žena rovněž. Oba jsme ochotni odpřisáhnout, že v noci do místnosti nikdo nevkročil. Nicméně opakuji, že se listina ztratila.“

„Kdy jste večeřel?“

„O půl osmé.“

„Kdy jste se pak odebral na lože?“

„Manželka odešla do divadla a čekal jsem na ni. Do ložnice jsme šli až kolem půl dvanácté.“

„Skříňka tedy zůstala čtyři hodiny bez dozoru?“

„Nikdo nemá dovoleno do ložnice vstoupit – jedině ráno služebná a přes den můj osobní sluha či komorná mé ženy. Oba jsou spolehliví sloužící a jsou u nás zaměstnáni už dost dlouho. A navíc nikdo z nich nemohl tušit, že v mé skříňce najde něco cennějšího, než je obvyklá úřední korespondence.“

„Kdo věděl o existenci dopisu?“

„Z domácnosti vůbec nikdo.“

„Zajisté ale o něm věděla vaše paní?“

„Nikoli, ani ta. Manželce jsem nic neřekl – teprve dnes ráno, když jsem dopis nenašel.“

Premiér souhlasně kývl.

„Věděl jsem dávno, že máte mimořádně vyvinutý smysl pro služební povinnosti,“ řekl. „Jsem přesvědčen, že i v případě tajemství tak významného kladl jste povinnost nad ty nejintimnější soukromé svazky.“

Tajemník pro evropské záležitosti se uklonil.

„Vystihl jste to zcela pravdivě, pane. Až do dnešního rána jsem se o tom před svou ženou slůvkem nezmínil.“

„Nemohla si snad něco domyslet?“

„Nikoli, pane Holmesi, domyslet si to nemohla – ona ani nikdo jiný.“

„Ztratila se vám už někdy nějaká listina?“

„Nikoli, pane.“

„Kdo tedy v Anglii o existenci toho dopisu věděl?“

„Včera o něm byli informováni všichni členové kabinetu, ale ministerský předseda slavnostním varováním ještě zdůraznil příkaz zachování tajemství, který se týká každé schůze kabinetu. Dobré nebe, když si pomyslím, že o pár hodin později pak tu listinu sám ztratím!“ Hezká tvář tajemníka pro evropské záležitosti se křečovitě zkřivila v náhlém zoufalství a začal si rvát vlasy. Na okamžik jsme nahlédli do jeho nitra – byl to vznětlivý, energický a neobyčejně citlivý člověk. Vzápětí si ale zas nasadil masku aristokrata a mírným tónem pronesl: „Kromě členů vlády by se našli ještě dva nebo tři vysocí úředníci, kteří o tom dopise vědí. Jinak v celé Anglii nikdo, pane Holmesi, o tom vás ubezpečuji.“

„A v zahraničí?“

„Soudím, že ani tam – kromě pisatele – nikdo dopis nečetl. Jsem přesvědčen, že jeho ministři – že k doručení dopisu nebylo použito normální služební cesty.“

Holmes chvilku uvažoval.

„Mohu se vás otázat, pane, čeho se listina konkrétně týká a proč by její zmizení mohlo mít ty nejzávažnější důsledky?“

Oba státníci se po sobě rychle podívali a premiérovo husté obočí se zachmuřeně nasupilo.

„Dopis je v podlouhlé bledě modré obálce, pane Holmesi. Na rubu je červená pečeť se lvem vzpínajícím se ke skoku. Adresa je napsána výrazným rukopisem a…“

„Obávám se.“ řekl Holmes., „že tyhle podrobností jsou sice zajímavé a opravdu důležité, jenomže můj dotaz byl zaměřen k jádru věci. Co v tom dopise stojí?“

„Jde o krajně závažné státní tajemství, které vám bohužel nemohu prozradit, a nepovažuji to ani za nutné. Pokud s pomocí schopností, jimiž jste si vysloužil věhlas, tu obálku i s obsahem naleznete, prokážete své vlasti velkou službu a obdržíte zaslouženou odměnu.“

Sherlock Holmes se s úsměvem zvedl.

„Patříte mezi dva nejzaneprázdněnější lidi v naší zemi,“ řekl, „a já mám k vyřízení také řadu věcí. Nesmírně lituji, že vám v téhle záležitosti nemohu pomoct. Pokračovat v rozhovoru by proto znamenalo zbytečné plýtvání časem.“

Premiér vyskočil a v hluboko posazených očích se mu objevil zlověstný záblesk, před nimž se jistě krčili i členové kabinetu. „Nejsem zvyklý, aby –“ spustil, ale vzápětí své rozhořčení ovládl a znovu se posadil. Asi minutu jsme všichni seděli mlčky. Potom starý státník pokrčil rameny.

„Jsme nuceni přijmout vaše podmínky, pane Holmesi. Máte nepochybně pravdu a nebylo by od nás rozumné očekávat, že se pustíte do práce, nepoctíme-li vás svou naprostou důvěrou.“

„Souhlasím s vámi, pane,“ řekl mladší státník.

„Povím vám to tedy a plně přitom spoléhám na vaši čest i čest vašeho kolegy doktora Watsona. Mohu rovněž apelovat na vaše vlastenectví, protože si nedovedu pro naši zemi představit větší pohromu než fakt, že by celá věc vešla v obecnou známost.“

„Můžete nám naprosto důvěřovat.“

„Dopis napsal jistý cizí panovník, zneklidněný nedávným vývojem v našich koloniích. Napsal ho ukvapeně a zřejmě na svou vlastní odpovědnost. Opatrnými dotazy jsme zjistili, že jeho ministrům není o dopise nic známo. Přitom je formulován tak nešťastně a některé věty znějí tak vyzývavě, že kdyby došlo k jeho zveřejnění, vyvolalo by to v naší zemi velmi nebezpečnou a nepřátelskou náladu. Došlo by k bouřlivým projevům rozhořčení a neváhám říci, že do týdne po zveřejnění dopisu by se naše země octla ve válce.“

Holmes napsal na kousek papíru nějaké jméno a podal papírek premiérovi.

„Přesně tak. Byl to on. A tento dopis, který by nás mohl stát tisíc miliónů liber a životy jednoho sta tisíc vojáků, naprosto nevysvětlitelným způsobem zmizel.“

„Uvědomil jste o tom odesílatele?“

„Ano, pane Holmesi, odeslali jsme mu šifrovanou depeši.“

„Přeje si možná, aby byl dopis zveřejněn.“

„Nikoli, máme opodstatněné důvody k víře, že pisatel mezitím pochopil, že jednal horkokrevně a ukvapeně. Kdyby byl obsah dopisu zveřejněn, znamenalo by to pro něj a pro jeho zemi ještě těžší ránu než pro nás.“

„Kdo může ale pak mít zájem na tom, aby byl obsah dopisu vyzrazen? Proč by jej někdo chtěl krást nebo zveřejňovat?“

„Zde se, pane Holmesi, dostáváme do sfér vysoké mezinárodní politiky. Když ale uvážíte situaci v Evropě, snadno pohnutku vysledujete. Evropa je dnes jeden ozbrojený tábor. Jsou v ni dvě koalice států, jejichž vojenská síla je v rovnováze. Velká Británie hraje roli jazýčku na vahách. Kdyby byla Británie vehnána do války proti jedné koalici, nabude druhá převahy, ať už se války zúčastní nebo ne. Chápete?“

„Dokonale. Nepřátelé onoho panovníka mají zájem na tom, aby se dopisu zmocnili a uveřejnili ho, což by vedlo k rozkolu mezi jeho zemí a námi?“

„Ano, pane Holmesi.“

„A kam by byl dopis odeslán v případě, že skutečně padl do nepřátelských rukou?“

„Na kancléřství některé evropské velmoci. Patrně tam v této chvíli míří rychlostí plujícího parníku.“

Trelawney Hope sklonil hlavu na prsa a hlasitě si povzdechl, téměř zasténal. Premiér mu vlídně položil ruku na rameno.

„Je to nešťastná náhoda, milý příteli. Nikdo na vás nemůže svalovat vinu. Zachoval jste veškerou potřebnou opatrnost. Nuže, pane Holmesi, jste seznámen se všemi fakty. Co nám doporučujete podniknout?“

Holmes zamračeně zavrtěl hlavou.

„Vy tedy soudíte, že dojde k válce, nedostaneme-li tu listinu nazpět?“

„Připadá mi to velice pravděpodobné.“

„Potom se připravte na válku, pane.“

„To jsou velká slova, pane Holmesi.“

„Uvažte fakta, pane. Je nemyslitelné, že by listina byla odcizena po půl dvanácté v noci, protože jsem vyrozuměl, že ani pan Hope, ani jeho manželka od té chvíle až do doby, kdy byla ztráta zjištěna, ložnici neopustili. Listina proto musela být ukradena mezi půl osmou a půl dvanáctou večer, nejspíš ale hned zvečera, protože ten, kdo ji odcizil, věděl, že je ve skříňce uložena, a hodlal se jí přirozeně zmocnit co nejdřív. Nuže, pane, jestliže došlo k odcizení tak závažné listiny záhy zvečera, kdepak asi teď je? Nikdo nemá důvod, aby si ji ponechal u sebe. Byla rychle předána dál lidem, kteří ji potřebují. Jaké vyhlídky teď ještě máme, že listinu můžeme dostihnout nebo že vůbec vypátráme, kam zmizela? Octla se už mimo náš dosah.“

Ministerský předseda se zvedl.

„Vaše slova zní naprosto logicky, pane Holmesi. Mám pocit, že se nám ta záležitost opravdu vymkla z rukou.“

„Dejme tomu, že listinu ukradla služebná nebo váš osobní sluha…“

„Oba jsou staří a spolehliví sloužící.“

„Vyrozuměl jsem, že vaše ložnice je v druhém patře, že do ní zvenčí nevede žádný vchod a že ten, kdo by do ní vešel domem, nemohl by vstoupit nepozorovaně. Listinu tedy vzal člověk z domu. Komu ji zloděj mohl předat? Některému z těch několika mezinárodních špiónů a tajných agentů, s jejichž jmény jsem poměrně dobře obeznámen. O třech z nich lze říci, že ve své profesi patří mezi smetánku. Zahájím vyšetřování tím, že zjistím, zda jsou všichni tam, kde mají být. Kdyby někdo z nich zmizel – zejména kdyby se ztratil dnes v noci – získáme aspoň určitý náznak, kam se listina dostala.“

„Proč by někdo z nich měl zmizet?“ otázal se tajemník pro evropské záležitosti. „Stačí, když dopis odnese na některé londýnské vyslanectví.“

„Domnívám se, že to neudělal. Tihle agenti pracují na vlastní pěst a jejich vztahy k vyslanectvím bývají mnohdy napjaté.“

Ministerský předseda přikývl na souhlas.

„Máte nejspíš pravdu, pane Holmesi. Tak vzácnou kořist by agent předal na místo určení osobně. Myslím, že váš plán je výborný. Ale my, Hope, nesmíme kvůli tomu maléru zanedbávat své povinnosti. Kdyby během dneška došlo k nějakému nečekanému vývoji, spojíme se s vámi. Vy nám nepochybně rovněž sdělíte výsledek svého šetření.“

Oba státníci se uklonili a vážným krokem vyšli z pokoje. Když nás naši vznešení návštěvníci opustili, Holmes si mlčky zapálil dýmku a chvíli seděl v hlubokém zadumání. Rozevřel jsem ranní noviny a začetl se do zprávy o senzačním zločinu spáchaném v noci na dnešek v Londýně. Vtom pojednou můj přítel vyskočil a odložil dýmku na krbovou římsu.

„Ano,“ řekl, „neexistuje lepší způsob, jak na to jít. Situace vypadá zoufale, ale nikoliv beznadějně. I teď, kdybychom bezpečně věděli, který z těch tří tu listinu odcizil, zbývá nám naděje, že ji má ještě u sebe. Těm pánům jde koneckonců pouze o peníze a já mám k dispozici státní pokladnu. Bude-li ta listina na prodej, prostě ji koupím – i kdyby to mělo znamenat, že se k dani z příjmu přirazí jeden penny. Není vyloučeno, že ten člověk zatím otálí a očekává nabídku z naší strany, dřív než zkusí štěstí jinde. Jen tři muži jsou schopni hrát takhle odvážnou hru – Oberstein, La Rothiere a Eduardo Lucas. Navštívíme je jednoho po druhém.“

Nahlédl jsem do novin.

„Míníte Eduarda Lucase z Godolphin Street?“

„Ano.“

„Toho tedy nenavštívíte.“

„Proč ne?“

„V noci na dnešek byl ve svém bytě zavražděn.“

Můj přítel mě při našich společných dobrodružstvích ohromil tolikrát, že jsem s potěšením pozoroval, jak nečekané překvapení jsem mu připravil teď já. Užasle na mé zíral a pak mi vytrhl noviny z rukou. Takhle zněl článek, který jsem začal právě číst, když Holmes vyskočil z křesla:

 

VRAŽDA VE WESTMINSTERU

Včera v noci byla spáchána vražda v čísle 16 v Godolphin Street, v jednom z oněch staromódnich, osamělých domů postavených v 18. století mezi Temží a Westminsterským opatstvím, téměř ve stínu velkolepé věže Parlamentu. Tento malý, ale přepychový dům obývá již několik let pan Eduardo Lucas, dobře známý ve společenských kruzích nejen jako okouzlující osobnost, ale i jako nepochybně jeden s nejlepších amatérských tenorů v Anglii. Pan Lucas je čtyřiatřicetiletý, svobodný a o jeho domácnost pečuje starší hospodyně paní Pringleová a osobní sluha Mitton. Hospodyně má pokoj v horním patře a chodívá spát brzy. Sluha měl včera večer volno a šel na návštěvu k svému příteli do Hammersmithu. Od deseti hodin večer měl pan Lucas celý dům jen pro sebe. Co se udalo poté, není zatím známo, ale když strážník Barrett čtvrt hodiny před půlnocí procházel Godolphin Street, zpozoroval, že domovní dveře v čísle 16 jsou pootevřené. Zaklepal, ale nedočkal se odpovědi. Když zahlédl v předním pokoji osvětlené okno, vešel do průjezdu, ale na zaklepání se mu opět nikdo neozval. Strčil tedy do dveří a vešel. Pokoj byl v hrozném nepořádku, nábytek odtažen k jedné straně a uprostřed ležela převrácená židle. Vedle ní ležel nešťastný nájemce domu, jednu nohu židle svíral v ruce a měl probodnuté srdce, takže smrt musela nastat okamžitě. Zločin byl spáchán zahnutou indickou dýkou, která byla stržena ze sbírky orientálních zbraní, zdobící jednu stěnu pokoje. Zdá se, že pohnutkou zločinu nebyla loupež, protože z pokoje nebylo odcizeno nic cenného. Pan Eduardo Lucas byl osobnost tak známá a oblíbená, že jeho záhadný násilný skon vzbudí bolestný zájem a hlubokou lítost u širokého okruhu jeho přátel.

„Nuže, Watsone, co tomu říkáte?“ zeptal se Holmes po delší odmlce.

„Překvapující náhoda.“

„Náhoda! Jeden ze tří mužů, kterého jsme jmenovali jako možného aktéra tohoto dramatu, zemře násilnou smrtí právě v kritické době, kdy – jak víme – se toto drama odehrálo. Pravděpodobnost, že šlo o náhodu, je tak mizivá, že by se číselně dala sotva vyjádřit. Nikoli, milý Watsone, obě ty události spolu navzájem souvisejí – musí spolu souviset. A je na nás, abychom tu souvislost zjistili.“

„Policie už ale teď jistě všechno ví.“

„Kdepak! Ví všechno, co uviděla v Godolphin Street. Neví nic – a nedoví se – o Whitehall Terrace. O obou událostech víme jenom my a jenom my můžeme vypátrat jejich vzájemný vztah. Nápadná je tu jedna věc, která mě ostatně přivedla na Lucase především. Z Godolphin Street ve Westminsteru se dá na Whitehall Terrace dojít za pár minut. Ti dva další tajní agenti, které jsem jmenoval, bydlí na kraji West Endu. Lucas mohl mnohem lépe než oni navázat styk nebo přijmout nějaký vzkaz z domácnosti tajemníka pro evropské záležitosti – je to ovšem maličkost, ale nahromadí-li se do krátkého časového úseku spousta událostí, může to být velice důležité. Ejhle! Copak se děje?“

Do pokoje vstoupila naše hospodyně paní Hudsonová s podnosem, na němž ležela dámská navštívenka. Holmes na ni pohlédl, povytáhl obočí a navštívenku mi podal.

„Požádejte lady Hildu Trelawney Hopeovou, aby laskavě ráčila vstoupit.“

O chvíli později byl náš skromný příbytek, poctěný jednou už po ránu, opět vyznamenán – tentokrát příchodem nejpůvabnější ženy v Londýně. Častokrát jsem slyšel o kráse nejmladší dcery vévody z Belminsteru, ale sebelepší popis ani skutečnost, že jsem viděl její nic neříkající fotografie, mě nepřipravily na oslňující zevnějšek a krásné zbarvení té aristokratické hlavy. Když jsme ji však onoho podzimního dopoledne spatřili, nepůsobila na náhodného pozorovatele svou krásou. Půvabné tváře měla bledé pohnutím, oči se jí leskly, ale byl to horečnatý lesk; citlivá ústa měla sevřena, jak se násilím snažila se ovládat. Strach – ne krása – to bylo první, čeho jsme si u krásné návštěvnice povšimli, když se na okamžik zastavila v otevřených dveřích.

„Byl u vás můj manžel, pane Holmesi?“

„Ano, madam, byl zde.“

„Úpěnlivě vás žádám, pane Holmesi, abyste mu neříkal, že jsem k vám přišla.“ Holmes se chladně uklonil a ukázal na křeslo.

„Vháníte mě do velice choulostivé situace, lady Hildo. Račte se posadit a povědět mi, co si přejete; obávám se však, že vám závazně nemohu nic slíbit.“

Plavným krokem vešla do pokoje a usedla zády k oknu. Vypadala jako královna – byla urostlá, půvabná a nadmíru ženská.

„Pane Holmesi,“ řekla – a během řeči zoufale spínala ruce v bílých rukavičkách, „hodlám s vámi mluvit zcela otevřeně – v naději, že vy budete na oplátku stejně otevřeně hovořit se mnou. Nemáme před sebou s manželem žádné tajnosti, kromě jediné věci – politiky. V tomto ohledu jsou jeho rty zapečetěny sedmerou pečetí. Nic mi neřekne. Vím, že v noci na dnešek došlo v našem domě k nanejvýš politováníhodné události. Vím, že zmizela nějaká listina. Poněvadž ale jde o politickou věc, manžel odmítl se mi svěřit. Nuže – je životně důležité – opakuji, životně důležité – abych v této věci byla zevrubně informována. Kromě politiků znáte pravdivá fakta jedině vy. Snažně vás žádám, pane Holmesi, abyste mi přesné řekl, co se stalo a jaké důsledky to může mít. Povězte mi všechno, pane Holmesi. Nemlčte z ohledu na zájem svého klienta, poněvadž vás ujišťuji, že kdyby jen to chtěl pochopit, bylo by v jeho nejvlastnějším zájmu, aby se mi se vším svěřil. Čeho se ta ukradená listina týká?“

„Madam, žádáte ode mne něco skutečně nemožného.“

Zasténala a zakryla si tvář dlaněmi.

„Musíte pochopit, že tomu je tak, madam. Jestliže váš manžel považuje za správné, aby vás o celé věci ponechával v nevědomosti, mám já, který jsem se pravdivá fakta dověděl teprve poté, když jsem slíbil, že o nich zachovám absolutní mlčení, prozradit, co vám on zatajil? Není čestné, abyste ode mne tohle žádala. Musíte se obrátit na něho.“

„Ptala jsem se ho na to. Přišla jsem za vámi jako k poslední instanci. Jestliže mi ale nepovíte nic konkrétního, pane Holmesi, prokázal byste mi velkou službu, kdybyste mi zjednal jasno aspoň v jednom bodě.“

„A to, madam?“

„Je pravděpodobné, že by ta nešťastná událost mohla ohrozit manželovu politickou kariéru?“

„Pokud nedojde k nápravě, bude mít tato událost věru velice neblahé důsledky, madam.“

„Och!“ Hlasitě se nadechla, jako by se zbavila veškerých obav.

„Ještě jeden dotaz, pane Holmesi. V prvním rozčilení po té katastrofě pronesl manžel poznámku, z níž jsem vyrozuměla, že ztráta listiny může mít strašné následky pro celou naši zem.“

„Jestliže to řekl, nemohu to zajisté popírat.“

„Následky jakého druhu?“

„Bohužel, madam, znovu ode mne chcete slyšet víc, než smím prozradit.“

„Nebudu vás už tedy připravovat o čas. Nemohu vám mít za zlé, pane Holmesi, že jste se mnou odmítl hovořit otevřeněji, a jsem přesvědčena, že ani vy mi nebudete zazlívat, že navzdory manželovu přání s ním chci sdílet jeho starosti. Znovu vás snažné prosím, abyste mu o mé návštěvě nic neříkal.“ U dveří se ještě ohlédla a naposled jsem spatřil její krásnou tvář poznamenanou strachem, její vylekané oči a pevně sevřená ústa. Potom nás opustila.

„Nu, Watsone, krásné pohlaví spadá do vaší kompetence,“ řekl Holmes s úsměvem, když její šaty zašustily naposled a já za ní zavřel dveře domu. „Copak měla ta krásná dáma za lubem? Co si vlastně přála?“

„Její slova byla jasná a její obavy naprosto přirozené.“

„Hm! Vzpomeňte si na její zevnějšek, Watsone, její chování a potlačované vzrušení, na její neklid a na to, jak houževnatě kladla otázky. A uvažte prosím, že pochází ze společenské vrstvy, která hned tak snadno neprojevuje citové pohnutí.“

„Zajisté – byla velice otřesená.“

„Vzpomeňte si rovněž, s jakou vážností nás ujišťovala, že je v zájmu jejího manžela, aby se všechno dověděla. Co tím myslela? A nepochybně jste také postřehl, Watsone, jak obratně si sedla – aby měla světlo za zády. Nepřála si, abychom z výrazu její tváře něco vyčetli.“

„Ano, vybrala si právě tohle křeslo.“

„Ženy mnohdy mívají nevyzpytatelné motivy. Vzpomínáte si na tu ženu z Margate, kterou jsem měl v podezření ze stejného důvodu? Neměla napudrovaný nos – a ukázalo se to jako správné řešení. Jak můžete stavět na tomhle pohyblivém písku? Jejich nejvšednější počin může mluvit za celé svazky a jejich nejvýstřednější chování může být závislé na vlásence nebo kulmě. Teď ale na shledanou, Watsone.“

„Vy odcházíte?“

„Ano. Ukrátím si zbytek dopoledne v Godolphin Street s našimi přáteli od policie. Řešení našeho problému závisí na Eduardu Lucasovi, i když přiznám, že nemám nejmenší tušení, jak to řešení bude vypadat. Základním omylem je teoretizovat dřív, než známe fakta. Zůstaňte tu na stráži, věrný Watsone, a přijímejte případné další návštěvy. K obědu se vrátím, když mi to vyjde.“

 

Celý ten den a ještě příští byl Holmes v náladě, kterou by jeho přátelé označili jako zamlklou a jiní zas jako mrzutou. Přecházel sem tam a neustále kouřil, občas si zahrál nějaký úryvek na housle, upadal do snění, v nepravidelných hodinách hltal obložené chlebíčky a sotvaže mi odpověděl na nějaký příležitostný dotaz. Bylo mi jasné, že se mu nedaří ani pátrání. O případě se nezmiňoval a jen z novin jsem se dověděl podrobnosti o soudním ohledání mrtvoly a zatčení Johna Mittona, nebožtíkova osobního sluhy, který byl zakrátko zase propuštěn na svobodu. Koronerova porota vynesla výrok o úkladné vraždě, pachatelé však zůstali neznámí. Nikdo nepředložil ani náznak nějakého motivu. V místnosti byla řada cenných předmětů, žádný však nebyl odcizen. Listiny mrtvého zůstaly netknuté. Po zevrubné prohlídce vyšlo najevo, že se nebožtík neobyčejně zajímal o mezinárodní politiku, že neúmorně shromažďoval různé klípky a zprávy, že byl pozoruhodným znalcem jazyků a také neúnavným pisatelem dopisů. Byl v důvěrném spojení s vedoucími politiky několika zemí. Mezi listinami, jimiž byly zásuvky jeho stolu přeplněny, se však nic senzačního nenašlo. Pokud šlo o ženy, měl sice řadu známostí, ale všechny se zdály jen povrchní. Měl mezi nimi řadu známých, ale málo přítelkyň a žádnou milenku. Měl pravidelné zvyky a bezúhonné, nenápadné chování. Jeho smrt byla naprostou záhadou a zdálo se, že jí zůstane. Pokud šlo o zatčení osobního sluhy Johna Mittona, bylo to východisko ze zoufalství, pouhá alternativa naprosté nečinnosti. Sluha byl osudného večera na návštěvě u přátel v Hammersmithu. Měl nevývratné alibi. Je pravda, že se vydal domů dost brzy a že mohl dorazit do Westminsteru, než byl zločin odhalen, ale jeho tvrzení, že šel část cesty pěšky, znělo pravděpodobně, neboť byla nádherná noc. Vrátil se domů o půlnoci a neočekávaná tragédie jej ohromila. Se svým zesnulým pánem vždy dobře vycházel. Mezi sluhovými věcmi bylo nalezeno několik předmětů z nebožtíkova majetku – zejména několik břitev – ale Mitton prohlásil, že mu je zesnulý daroval už dřív, a hospodyně jeho výpověď potvrdila. Mitton sloužil u Lucase tři roky. Za povšimnutí stálo, že když Lucas odjížděl do Evropy, nebral Mittona s sebou. Někdy zůstal v Paříži celé tři měsíce a Mittonovi svěřil péči o dům v Godolphin Street. Hospodyně neslyšela v noci, kdy byl zločin spáchán, vůbec nic. Jestliže k jejímu pánovi přišla nějaká návštěva, otevíral jí dveře sám.

Pokud jsem mohl sledovat, takhle asi vypadala záhada v novinách tři rána za sebou. Věděl-li Holmes něco víc, nechával si to pro sebe, ale protože mi řekl, že inspektor Lestrade ho obdařil svou naprostou důvěrou, bylo mi jasné, že bedlivě sleduje všechny nové události. Čtvrtého dne přišel z Paříže dlouhý telegram, který celý problém zřejmě vyřešil.

Pařížská policie právě učinila odhalení (psal Daily Telegraph), které odhrnuje roušku zakrývající dosud tragický konec pana Eduarda Lucase, jenž zahynul násilnou smrtí v pondělí v noci ve svém bytě v Godolphin Street ve Westminsteru. Naši čtenáři si jisté vzpomenou, že zesnulý byl nalezen proboden ve svém pokoji a že podezření padlo na jeho osobního sluhu, který však prokázal neotřesitelné alibi. Služebnictvo jisté paní, známé jako Mme Henri Fournayeová, bydlící v menší vile v rue Austerlitz, včera oznámilo, se madam zešílela. Lékařská prohlídka prokázala, že se u ní skutečně projevila nebezpečná a trvalá mánie. Policie pátráním zjistila, že se Mme Henri Fournayeová v úterý vrátila z Londýna a existují důkazy, že její cesta souvisí se zločinem ve Westminsteru. Porovnáním fotografií bylo nezvratně prokázáno, že monsieur Henri Fournaye a Eduardo Lucas jsou jedna a táž osoba a že zesnulý vedl dvojí život – v Londýně a v Paříži. Mme Fournayeová, která je kreolského původu, je velmi vznětlivé povahy a už v minulosti trpěla záchvaty žárlivosti, ba téměř zuřivosti. Lze se dohadovat, že v jednom z těchto záchvatů se dopustila strašlivého zločinu, jenž vyvolal v Londýně, tak velkou senzaci. Nebylo zatím zjištěno, kde se v pondělí večer zdržovala, ale žena odpovídající jejímu popisu vzbudila značnou pozornost na nádraží Charing Cross svým divokým zevnějškem a prudkou gestikulaci. Je tudíž pravděpodobné, že nešťastná žena spáchala zločin buď v návalu šílenství, anebo zešílela právě v důsledku tohoto činu. Zatím není s to podat souvislou výpověď o tom, co v Londýně pohledávala, a lékaři nedávají žádnou naději, že znovu nabude zdravého rozumu. Podle jednoho svědectví žena, která by mohla odpovídat popisu Mme Fournayeové, byla v pondělí večer spatřena, jak několik hodin pozoruje dům v Godolphin Street.

„Co o tom soudíte, Holmesi?“ Přečetl jsem mu článek z novin, zatímco dojídal snídani.

„Milý Watsone,“ řekl, když se zvedl od stolu a začal přecházet po pokoji, „trpíte už jistě dlouho, ale v posledních třech dnech jsem vám nic neřekl, protože vám ani nemám co povědět. Dokonce ani ta zpráva z Paříže nám teď příliš nepomůže.“

„Znamená nepochybně tečku za smrtí toho muže.“

„Jeho smrt je pouhou lapálií – bezvýznamnou epizodou – v porovnání s naším skutečným úkolem, totiž vypátrat listinu a odvrátit tak katastrofu v Evropě. Za poslední dny se přihodila jediná důležitá věc, totiž to, že se nepřihodilo nic. Téměř každou hodinu dostávám zprávy z vlády a je jisté, že nikde v Evropě nejsou stopy nějakých potíží. Kdyby se ten dopis dostal do oběhu – ale ne, to se nemohlo stát – ale když tomu tak není, kde vlastně je? Kdo ho má? Proč s ním nic nepodniká? Tato otázka se mi rozléhá v mozku jako rány kladivem. Byla to opravdu jen shoda okolností, že Lucas zemřel téže noci, kdy dopis zmizel? Dostal vůbec ještě ten dopis? A proč se tedy v tom případě nenašel mezi jeho korespondencí? Neodnesla si jej jeho šílená manželka? Není snad ten dopis v jejím pařížském bytě? Jak jej mám prohledat, abych nevyvolal podezření francouzské policie? V tomhle případě, milý Watsone, znamená pro nás zákon stejné nebezpečí jako zločinci. Kdekdo je proti nám, a přitom jsou v sázce obrovské zájmy. Kdybych tenhle případ přivedl k zdárnému konci, stane se zajisté vrcholem a chloubou mé kariéry. Ha! Zde mám poslední zprávy z bojiště!“ Spěšně pohlédl na lístek, který mu byl doručen. „Podívejme! Zdá se, že Lestrade na něco zajímavého přišel. Vemte si klobouk, Watsone, a projdeme se spolu do Westminsteru.“

Byla to má první návštěva dějiště zločinu – vysokého, mírně zchátralého domu s úzkým průčelím, pedantského, konvenčního a důkladného jako století, v němž byl postaven. Lestradova buldočí tvář na nás vykoukla z předního okna a detektiv nás vřele uvítal, když nám statný strážník otevřel domovní dveře a pustil nás dovnitř. Vešli jsme do pokoje, v němž byl Lucas zavražděn, ale kromě ošklivé, nepravidelné skvrny na koberci nic nenasvědčovalo, že tu byl spáchán zločin. Uprostřed místnosti na nádherné, staromódní podlaze z dřevěných kostek, které byly dokonale naleštěny, ležel menší čtvercovitý koberec. Nad krbem visela nádherná sbírka zbraní, z nichž jedné bylo oné tragické noci použito. Před oknem stál přepychový psací stůl a každá jednotlivost v bytě – obrazy, předložky, závěsy – svědčila o luxusním, skoro zženštilém vkusu jeho obyvatele.

„Četl jste tu zprávu z Paříže?“ zeptal se Lestrade.

Holmes kývl.

„Zdá se, že naši francouzští přátelé tentokrát udeřili hřebík na hlavičku. Nepochybně je to přesně tak, jak říkají. Zaklepala na dveře a myslím, že její návštěvu ani neočekával, protože žil dvojím životem – a jeden byl neprodyšně oddělený od druhého. Pustil ji dovnitř – nemohl ji přece nechat stát na ulici. Pověděla mu, jak ho vypátrala, vyčítala mu jeho jednání, slovo dalo slovo a s tou dýkou tak pěkně po ruce hádka záhy vyvrcholila. Nezběhlo se to ovšem v okamžiku, protože všechny ty židle byly odsunuty stranou a jednu držel v ruce – asi se tak snažil držet ženu od těla. Je to tak zřejmé, jako bychom byli svědky toho činu.“

Holmes povytáhl obočí.

„A přesto jste pro mne poslal?“

„Ach ano, to je jiná záležitost – pouhá maličkost, ale vím, že se o takové věci zajímáte – připadá mi to prostě divné, víte, dalo by se říci groteskní. Nemá to nic společného s podstatnými fakty – a ani mít nemůže, aspoň se mi zdá.“

„Oč tedy vlastně běží?“

„Víte, že u těchhle vážných zločinů dbáme zvláště na to, aby všechno zůstalo na původním místě. Ničím nebylo hnuto. Ve dne v noci hlídá dům strážník. Dnes ráno, když byl nebožtík pohřben a pátrání ukončeno – aspoň pokud jde o tuto místnost – řekli jsme si, že to tu trochu uklidíme. Ten koberec. Jak vidíte, není k podlaze připevněn, jenom na ní volně leží. Náhodou jsme ho zvedli. Zjistili jsme –“

„Ano? Zjistili jste?“

Na Holmesově tváři se zračilo vzrušení.

„Nu, myslím, že byste neuhodl ani za sto let, co jsme zjistili. Vidíte na koberci tu skvrnu? Jistě jím muselo prosáknout hodně krve, že?“

„Nepochybně.“

„Budete proto jistě překvapen, když vám povím, že na těch světlých dřevěných parketách pod kobercem odpovídající skvrnu nenajdete.“

„Žádná tam není! Ale přece –“

„Ano, to byl řekl každý. Zůstává nicméně faktem, že vespod žádná skvrna není.“

Zvedl roh koberce a viděli jsme, že na parketách opravdu žádná skvrna není.

„Na rubu koberce ale přece stopy zaschlé krve jsou. Krev musela prosáknout koberec a vsáknout do dřeva.“

Lestrade se radostně zasmál nad tím, jak slavného odborníka vyvedl z míry.

„A teď vám ukážu vysvětlení. Ta druhá skvrna tu je, jenže se neshoduje s první. Podívejte.“ Při řeči odhrnul jiný konec koberce a na hladkém světlém povrchu staromódní dřevěné podlahy jsme spatřili velikou karmínovou skvrnu. „Co o tom soudíte, pane Holmesi?“

„Nu, to je docela prosté. Obě skvrny byly na sobě, ale někdo kobercem pootočil. Protože je čtvercovitý a leží jen tak volně, šlo to celkem snadno.“

„Policie od vás nepotřebuje, pane Holmesi, abyste jí říkal, že někdo ten koberec otočil. To je naprosto zřejmé, poněvadž když koberec položíte takhle, jsou obě skvrny na sobě. Co však chceme vědět – kdo koberec přesunul a proč to udělal?“

Z Holmesovy napjaté a nehybné tváře jsem poznal, že se přímo chvěje vnitřním vzrušením.

„Poslyšte, Lestrade,“ řekl. „Ten strážník v průjezdu tu hlídkuje neustále?“

„Ano.“

„Něco vám poradím. Pořádně ho vyslechněte. Nedělejte to však v naší přítomností. Počkáme tady. Zaveďte ho do jiné místností. Spíš z něho vylákáte doznání, když s ním budete mluvit o samotě. Zeptejte se ho, jak se opovážil pustit někoho dovnitř a nechat ho v tomhle pokoji o samotě. Neptejte se ho, zda to udělal. Vycházejte z toho, jako by to byla prokázaná skutečnost. Řekněte mu, že víte, že v tom pokoji někdo byl. Použijte nátlaku. Řekněte mu, že se může vyhnout trestu jedině upřímným doznáním. A udělejte to přesně tak, jak vám říkám!“

„U všech všudy – jestli to ví, pak to z něho vymáčknu!“ vykřikl Lestrade. Vyběhl ven a za chvíli jsme slyšeli, jak se jeho burácivý hlas ozývá ze zadního pokoje.

„Teď, Watsone, teď rychle!“ zvolal Holmes v náhlém návalu horlivosti. Celá jeho démonická síla, maskovaná doposud lhostejným chováním, propukla pojednou v záchvatu energie. Smetl koberec stranou a v mžiku klečel na kolenou a pokoušel se nehty vytrhnout z podlahy dřevěné kostky. Jedna se pootočila, když zaryl nehty do jejího okraje. Pod ní byla malá tmavá dutina. Holmes do ní dychtivé strčil ruku, ale s trpkým a hněvivým výkřikem zklamání vytáhl prázdnou dlaň.

„Pospěšte si, Watsone! Všechno rychle zpátky na místo!“ Dřevěná kostka zapadla a sotva jsme koberec narovnali do původní polohy, zaslechli jsme z průjezdu Lestradův hlas. Když detektiv vešel, Holmes se netečně opíral o krb, tvářil se rezignovaně a trpělivě a snažil se potlačit zívání.

„Promiňte, že jsem vás nechal čekat, pane Holmesi. Vidím, že vás celá ta záležitost hrozně nudí. Nu – ovšemže se přiznal. Pojďte dál, MacPhersone. Povězte těmhle pánům o svém naprosto neomluvitelném chování.“

Statný strážník, celý zpocený a zkroušený, vešel kajícně do pokoje.

„Nemyslel jsem tím nic zlého, pane. Ta mladá paní přišla včera večer ke dveřím – spletla si číslo domu, opravdu. A pak jsme se spolu dali do řeči. Když tak člověk stojí celý den sám na hlídce, připadá si hrozně osamělý.“

„Nuže – co se stalo pak?“

„Chtěla si prohlédnout místo, kde k tomu zločinu došlo – říkala, že o něm četla v novinách. Byla to mladá paní, chovala se velice slušně, moc pěkně mluvila, a řekl jsem si, že se snad nestane nic zlého, když se tu porozhlídne. Jak zahlédla tu krvavou skvrnu, zhroutila se na zem a zůstala ležet v mrákotách. Běžel jsem dozadu a přinesl sklenici vody, ale nepodařilo se mi ji vzkřísit. Zaskočil jsem proto na roh k Břečťanu pro trochu brandy, ale než jsem se vrátil, ta mladá paní se vzpamatovala a byla pryč – asi se styděla sama před sebou a nechtěla se už se mnou vidět.“

„A co ten koberec?“

„No, ten byl trochu zmuchlaný, když jsem se vrátil, to je pravda. Víte, ta paní se skácela rovnou na něj a koberec leží na naleštěné podlaze volné a není ničím přichycen. Proto jsem ho narovnal.“

„Budiž vám to ponaučením, že mě nemůžete nikdy oklamat, konstáble MacPhersone,“ řekl Lestrade povýšeně. „Nepochybně jste si myslel, že nikdo na vaše porušení služební povinnosti nepřijde, ale mně stačil jediný pohled na koberec a věděl jsem, že do pokoje vešel někdo, kdo tu neměl co pohledávat. Máte štěstí, že se nic neztratilo, jinak byste se octl za mřížemi. Lituji, pane Holmesi, že jsem vás sem zval kvůli takové hlouposti, ale myslel jsem, že by vás mohlo zajímat, proč ty skvrny nejsou na sobě.“

„Nepochybně – bylo to krajně zajímavé. Byla tady ta žena jen jednou, pane strážníku?“

„Ano, jen jednou.“

„Kdo to byl?“

„Jménem ji neznám, pane. Chtěla se přihlásit na nějaký inzerát jako písařka na stroji a spletla si adresu – byla to náramně příjemná a elegantní mladá paní.“

„Vysoké postavy? Hezká?“

„Ano, byla urostlá. Myslím, že se dá říct, že byla hezká. Možná dokonce mimořádně hezká. ‚Pane strážníku, pusťte mě tam na chvilinku – jenom nakouknout!‘ povídá. Chovala se příjemně, málem až přítulně, a tak jsem myslel, že se nic nestane, když jí dovolím strčit hlavu do dveří.“

„Co měla na sobě?“

„Nic nápadného – dlouhý plášť až ke kotníkům.“

„Kolik bylo hodin?“

„Akorát se stmívalo. Když jsem se vracel s tou brandy, rozsvěceli pouliční lucerny.“

„Výborně,“ řekl Holmes. „Pojďte, Watsone, myslím, že na nás čeká mnohem důležitější práce.“

Když jsme opouštěli dům, zůstal Lestrade v předním pokoji, zatímco kajícný strážník šel s námi až k domovním dveřím, aby nám otevřel. Holmes se na prahu zastavil a podržel mu něco před očima. Strážník na to vyjeveně zíral.

„Panebože!“ zvolal a zatvářil se užasle. Holmes položil ukazováček na rty, strčil ruku do kapsy, a když jsme vyšli na ulici, dal se do hlasitého smíchu. „Výborně!“ řekl. „Pojďte, příteli Watsone, zvoní se k poslednímu dějství. S úlevou můžete vzít na vědomí, že k žádné válce nedojde, že earl Trelawney Hope nepřijde o svou skvělou kariéru, že neopatrný panovník nebude pykat za svou nerozvážnost, že ministerský předseda nebude muset řešit žádné evropské komplikace a že při jisté míře taktu a rozumného jednání z naší strany nebude nikdo nijak postižen tímhle případem, který mohl mít velice ošklivé důsledky.“

Můj obdiv k tomu mimořádnému člověku jen ještě vzrostl.

„Vy jste to rozřešil!“ zvolal jsem.

„Ještě ne docela, Watsone. Některé body zůstávají stejně nejasné jako dřív. Víme toho už ale tolik, že teď to bude jen naše vina, jestliže se nedovíme zbývající. Vydáme se na Whitehall Terrace, kde by to mělo všechno vyvrcholit.“

Když jsme došli k sídlu sekretáře pro evropské záležitosti, požádal Sherlock Holmes o rozmluvu s lady Hildou Trelawney Hopeovou. Uvedli nás do přijímacího pokoje.

„Pane Holmesi!“ zvolala lady Hilda a tvář jí zrudla hněvem, „tohle je od vás věru velice nepěkné a nefér. Vysvětlila jsem vám přece, že si přeji, abyste mou návštěvu zachoval v tajnosti, aby si můj manžel snad nemyslel, že se vměšuji do jeho záležitostí. Vy jste ale za mnou přesto přišel, abyste mě kompromitoval a dal najevo, že mezi námi jsou nějaké vztahy a společné zájmy.“

„Bohužel, madam, neměl jsem jiné východisko. Byl jsem pověřen pátráním po té nesmírně důležité listině. Musím vás proto požádat, madam, abyste mi ji laskavě odevzdala.“

Lady Hilda se prudce vztyčila a z půvabné tváře jí na okamžik zmizela všechna barva. Její oči nabyly skelného lesku. Zapotácela se a myslel jsem, že omdlí. Potom se s obrovským vypětím vůle z otřesu vzpamatovala a na tváři se jí rozestřel výraz naprostého ohromení a rozhořčení.

„Vy – vy mě urážíte, pane Holmesi.“

„Ale, ale, madam, tohle je zbytečné. Dejte mi dopis.“

Rozběhla se ke zvonku.

„Komorník vás odtud vyvede.“

„Nezvoňte, lady Hildo. Jestli to uděláte, všechno mé nemalé úsilí vyhnout se skandálu bude zmařeno. Dejte mi ten dopis a všechno bude v pořádku. Když mě poslechnete, dokážu vše urovnat. Když mě neuposlechnete, budu vás nucen odhalit.“

Stála před námi ve velkolepém vzdoru – vznešenost sama. Oči upírala na Holmese, jako by mu chtěla číst myšlenky. Ruku držela na zvonku, ale nezazvonila.

„Snažíte se mě zastrašit. To není příliš kavalírské, pane Holmesi – přijít sem a strašit slabou ženu. Říkal jste, že něco víte. Co vlastně víte?“

„Račte se posadit, madam. Ublížila byste si, kdybyste upadla. Nezačnu mluvit, dokud se neposadíte. Děkuji.“

„Povoluji vám pět minut, pane Holmesi.“

„Jedna postačí, lady Hildo. Vím o vaší návštěvě u Eduarda Lucase, o tom, že jste mu listinu předala, i o tom, že jste se včera večer s pomocí důmyslného triku do jeho pokoje vrátila a že jste dokument vyzvedla ze skrýše pod kobercem.“

Zírala na něho s popelavou tváří a dvakrát polkla, než dokázala promluvit.

„Zbláznil jste se, pane Holmesi – vy jste se zbláznil!“ vykřikla posléze.

Vytáhl z kapsy kousek kartonu. Byla na něm tvář ženy vystřižená z portrétní fotografie.

„Nosím to u sebe, poněvadž jsem si říkal, že by mi to mohlo byt užitečné,“ řekl. „Strážník tu fotografii poznal.“

Zalapala po dechu a zvrátila hlavu na opěradlo.

„Nuže, lady Hildo. Vy ten dopis máte. Všechno se ještě dá napravit. Vůbec netoužím po tom, abych vám působil nějaké potíže. Má povinnost skončí vrácením ztraceného dopisu vašemu manželovi. Dejte si poradit a buďte ke mně upřímná; je to vaše jediná možnost.“

Její statečnost byla obdivuhodná. A ani teď však ještě nechtěla přiznat porážku.

„Opakuji vám znovu, pane Holmesi, že trpíte nějakou utkvělou a zcestnou představou.“

Holmes se zvedl z křesla.

„Je mi vás líto, lady Hildo. Udělal jsem pro vás všechno, co jsem mohl; vidím však, že to bylo zbytečné.“

Zazvonil na zvonek. Vstoupil komorník.

„Je pan Trelawney Hope doma?“

„Vrátí se ve tři čtvrtě na jednu, pane.“

Holmes pohlédl na hodinky.

„Zbývá tedy čtvrt hodiny,“ řekl. „Dobře. Počkám.“

Sotva za sebou komorník zavřel dveře, poklekla lady Hilda se vztaženými pažemi u Holmesových nohou a zvedla k němu svou půvabnou tvář zalitou slzami.

„Och, ušetřte mě, pane Holmesi! Ušetřte mě!“ začala prosit a vzlykat. „Nic mu proboha neříkejte! Mám ho tak ráda! Nechci, aby na jeho život padl jediný stín, a vím dobře, že tohle by zlomilo jeho šlechetné srdce.“

Holmes lady Hildě pomohl vstát. „Madam, jsem vám vděčný, že jste se alespoň v poslední chvíli vzpamatovala! Nesmíme ztrácet ani okamžik. Kde je ten dopis?“

Rozběhla se k psacímu stolu, odemkla zásuvku a vytáhla podlouhlou modrou obálku.

„Tady jej máte, pane Holmesi. Ach bože, kdybych jej byla raději nikdy nespatřila!“

„Jak ho vrátíme?“ zabručel Holmes. „Honem – musíme něco vymyslet! Kde je ta skříňka?“

„Pořád ještě v jeho ložnici.“

„Opravdu šťastná náhoda! Rychle, madam, přineste ji.“

Odešla a za chvilku se vrátila s červenou skříňkou v ruce.

„Jak jste ji tehdy otevřela? Máte duplikát klíče? Nu ano – ovšemže máte. Odemkněte ji!“

Lady Hilda vyňala ze záňadří klíček a skříňku otevřela. Byla plná listin. Holmes zastrčil modrou obálku dospodu mezi jiné dokumenty. Pak zaklapl víko, skříňku zamkl a lady Hilda ji odnesla na původní místo.

„Teď jsme tedy připraveni,“ řekl Holmes, „a navíc nám zbývá ještě deset minut. Učiním vše, abych vás kryl, lady Hildo. Vy zas na oplátku těch několik minut využijete k tomu, abyste mi upřímně pověděla, jak k tomuhle mimořádnému případu došlo a co to má všechno znamenat?“

„Všechno vám povím, pane Holmesi,“ zvolala lady Hilda. „Och, pane Holmesi, raději bych si uřízla pravou ruku, než aby se měl jen chvíli trápit! V celém Londýně nenajdete ženu, která svého muže miluje tak vroucně jako já, a přesto – kdyby věděl, co jsem udělala – co jsem byla nucena udělat – nikdy by mi to neodpustil. Klade svou čest tak vysoko, že nikdy nikomu nedokáže odpustit či prominout nějaký prohřešek. Pomozte mi, pane Holmesi! Mé štěstí a jeho štěstí – naše životy jsou v sázce!“

„Pospěšte si, madam, nemáme mnoho času!“

„Způsobil to všechno můj dopis, pane Holmesi, indiskrétní dopis, který jsem napsala před svatbou – pošetilé psaní vznětlivé, zamilované dívky. Nemyslela jsem jím nic špatného, ale manžel by jej přesto pokládal za zločin. Kdyby to psaní četl, ztratila bych jeho důvěru navždy. Od napsání toho dopisu už uplynula řada let. Myslela jsem, že se na celou věc dávno zapomnělo. Potom mi pojednou ten člověk – Lucas – vzkázal, že se mu dopis dostal do rukou a že s ním seznámí mého manžela. Prosila jsem ho, aby se smiloval. Řekl, že mi dopis vrátí, když mu opatřím jistou listinu, kterou má manžel doma ve skříňce a kterou mi podrobně popsal. V kanceláři měl nějakého špeha, který ho o existenci dokumentu informoval. Ujistil mě, že to manžela ani v nejmenším nepoškodí. Vmyslete se do mého postavení, pane Holmesi. Co jsem měla dělat?“

„Se vším se manželovi svěřit.“

„To jsem nemohla, pane Holmesi, to jsem nemohla! Na jedné straně mi hrozila jistá katastrofa a na druhé, i když mi připadalo strašné manželovi listinu odcizit, nebyla jsem s to pochopit důsledky politických záležitostí, zatímco v otázce lásky a vzájemné důvěry mi byl výsledek až příliš jasný. Udělala jsem to, pane Holmesi! Obstarala jsem si otisk manželova klíčku a ten člověk – ten Lucas – mi opatřil duplikát. Odemkla jsem skříňku, sebrala listinu a odnesla ji do Godolphin Street.“

„A co se odehrálo tam, madam?“

„Zaťukala jsem na dveře podle úmluvy. Lucas mi otevřel. Vešla jsem k němu do pokoje, ale domovní dveře jsem nechala pootevřené, poněvadž jsem se s tím člověkem bála zůstat o samotě. Vzpomněla jsem si, že když jsem do domu vcházela, stála venku na ulici nějaká žena. Naše jednání skončilo záhy. Můj dopis už ležel na psacím stole. Podala jsem mu listinu, on mi předal dopis. V té chvíli vrzly domovní dveře. V průjezdu se ozvaly kroky. Lucas rychle odhrnul koberec, strčil listinu do jakési skrýše v podlaze a zas ji kobercem zakryl.

Co se stalo potom, připadá mi jako nějaký hrozný sen. Vidím před sebou tu snědou, zuřivou tvář a slyším ženský hlas, který vykřikoval ječivou francouzštinou: ‚Nečekala jsem nadarmo. Konečně jsem tě s ní přistihla!‘ Došlo k urputnému zápasu. Viděla jsem ho, jak popadl židli, jí se zas v ruce zablýskl nůž. Prchla jsem před tou děsivou scénou, vyběhla jsem z domu a druhý den ráno jsem se dočetla v novinách, jak hrůzné zakončení měla. Ten večer jsem byla šťastná, poněvadž jsem opět měla svůj dopis a ještě jsem netušila, co mi přinese budoucnost.

Teprve nazítří jsem si uvědomila, že jsem jen jeden malér vyměnila za druhý. Manželova úzkost nad ztrátou listiny mi sevřela srdce. Stěží jsem se ovládla, abych mu hned v té chvíli neklekla k nohám a nepověděla, co jsem provedla. To však opět znamenalo přiznat se ke své minulosti. Dopoledne jsem navštívila vás a dověděla se, jak hrozný čin jsem spáchala. Od okamžiku, kdy jsem vše pochopila, soustředila jsem se jen na to, jak listinu získat zpátky. Podle všeho byla ještě na tom místě, kde ji Lucas ukryl, poněvadž ji schoval, dřív než ta příšerná ženská do místnosti vešla. Nebýt toho, že přišla, nevěděla bych, kde jeho skrýš hledat. Jak se ale do toho pokoje dostanu? Dva dny jsem dům pozorovala, jenomže nikdo nikdy nenechal otevřené dveře. Včera večer jsem udělala poslední pokus. Jakým způsobem jsem se do domu dostala a že se mi plán zdařil – to už víte. Přinesla jsem listinu domů a uvažovala o tom, že ji zničím, poněvadž jsem nevěděla, jak ji manželovi vrátit, abych se nemusela k svému provinění přiznat. Panebože už slyším jeho kroky na schodech!“

Tajemník pro evropské záležitosti rozčileně vpadl do pokoje.

„Máte nějaké zprávy, pane Holmesi?“ zvolal.

„Mám jisté naděje.“

„Och, bohudíky!“ Tvář se mu rozzářila. „Dnes u nás obědvá ministerský předseda. Smí vaše naděje sdílet? Má sice nervy z ocele, ale vím, že od té strašné události téměř nezamhouřil oka. Jacobsi, požádejte pana ministerského předsedu, aby za námi laskavě přišel, ano? Pokud jde o tebe, miláčku, máme bohužel na programu vážnou politickou záležitost. Za pár minut za tebou přijdeme do jídelny.“

Ministerský předseda se sice choval uměřeně, ale z lesku jeho očí a neklidného poškubávání rukou jsem poznal, že není rozčilen o nic méně než jeho mladší kolega.

„Jestli jsem dobře rozuměl, máte pro nás nějaké zprávy, pane Holmesi?“

„Zatím pouze negativní,“ odpověděl můj přítel. „Pátral jsem všude, kde jen se dalo, a jsem si jist, že nebezpečí z prozrazení nehrozí.“

„To nestačí, pane Holmesi. Nemůžeme trvale žít na nevybuchlé sopce. Musíme se dovědět něco definitivního.“

„Věřím, že listinu získám. Proto jsem přišel. Čím víc o případu přemýšlím, tím víc jsem přesvědčen, že dopis vůbec nebyl odnesen z toho domu.“

„Ale – pane Holmesi!?“

„Jinak by už byl jeho obsah obecně známý.“

„Proč by ale někdo ten dopis bral jen proto, aby jej nechal v domě?“

„Nejsem si jist, že někdo dopis vzal.“

„Jak tedy mohl z té skříňky zmizet?“

„Nejsem si jist, zda ze skříňky vůbec zmizel.“

„To jsou nevhodné žerty, pane Holmesi. Mohu vás ujistit, že dopis ze skříňky zmizel.“

„Podíval jste se do skříňky od toho úterního rána?“

„Nikoli, nebylo toho zapotřebí.“

„Je možné, že jste dopis přehlédl.“

„Říkám vám, že to není možné.“

„Já si tím však nejsem tak docela jist; vím, že se podobné věci stávají. Předpokládám, že skříňka obsahuje ještě jiné listiny, ne? Dopis se mezi ně mohl zamíchat.“

„Ležel nahoře.“

„Někdo skříňkou zatřásl a dopis sklouzl na jiné místo.“

„Kdepak – prohledal jsem všechno, a důkladně.“

„To snadno rozsoudíme, milý Hope,“ řekl premiér. „Ať skříňku přinesou.“

Tajemník zatáhl za šňůru zvonku.

„Přineste skříňku z mé ložnice, Jacobsi. Je to jen směšné mrhání časem, ale když jinak nedáte, udělám, jak si přejete. Děkuji, Jacobsi; postavte skříňku na stůl. Klíček nosím jako přívěšek na řetízku od hodinek. Všechny dokumenty jsou tady, jak vidíte. Dopis od lorda Merrowa, hlášení sira Charlese Hardyho, zápis z Bělehradu, záznam o rusko-německých obilních clech, dopis z Madridu, zpráva od lorda Flowerse – dobré nebe! Copak je tohle? Lorde Bellingere! Lorde Bellingere!“

Premiér mu vyškubl z ruky modrou obálku.

„Ano, je to ten dopis! A je v pořádku! Blahopřeji vám, Hope!“

„Děkuji! Děkuji vám! Nevíte, jaký kámen mi spadl ze srdce! Vůbec to ale nechápu – to přece není možné! Vy jste kouzelník, pane Holmesi, hotový čaroděj! Jak jste mohl vědět, že dopis je ve skříňce?“

„Protože jsem věděl, že není jinde.“

„Já prostě nevěřím vlastním očím!“ Rozběhl se ke dveřím. „Kde je manželka? Musím jí to také říct!“ Slyšeli jsme, jak volá na schodech: „Hildo! Kde jsi? Hildo?“

Premiér pohlédl na Holmese a v očích se mu zablesklo.

„Poslyšte, pane Holmesi,“ řekl. „Za tím se skrývá daleko víc, než se zdá na první zdáni. Jak se ten dopis dostal zpátky do skříňky?“

Holmes se s úsměvem odvrátil před pátravým a pronikavým pohledem těch obdivuhodných očí.

„My také máme svá diplomatická tajemství,“ prohlásil, vzal si klobouk a zamířil ke dveřím.

 
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >