< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

На другое утро слуга в девять часов вошел в спальню с чашкой шоколада на подносе и открыл ставни. Дориан спал мирным сном, лежа на правом боку и положив ладонь под щеку. Спал, как ребенок, уставший от игр или занятий.

Às nove da manhã, o criado entrou com uma chávena de chocolate num tabuleiro, e abriu as portadas das janelas. Dorian dormia tranquilamente, deitado sobre o lado direito, com a mão sob a face. Parecia um rapazinho cansado de brincar, ou de estudar.

Чтобы разбудить его, слуге пришлось дважды потрогать за плечо, и наконец Дориан открыл глаза с легкой улыбкой, словно еще не совсем очнувшись от какого-то приятного сна. Однако ему ровно ничего не снилось этой ночью. Сон его не тревожили никакие светлые или мрачные видения. А улыбался он потому, что молодость весела без причин, - в этом ее главное очарование.

O criado teve de lhe tocar duas vezes no ombro para o acordar. Quando abriu os olhos, perpassou-lhe pelos lábios um leve sorriso, como se tivesse andado perdido num sonho delicioso. Porém, não tivera sonho algum. O seu sono não fora perturbado por imagens de prazer, nem de dor. Mas a mocidade ri sem motivo. É um dos seus principais encantos.

Дориан повернулся и, опершись на локоть, стал маленькими глотками пить шоколад. В окна смотрело ласковое ноябрьское солнце. Небо было ясно, и в воздухе чувствовалась живительная теплота, почти как в мае.

Voltou-se e, apoiado no cotovelo, começou a tomar o seu chocolate. O brando sol de Novembro entrava a jorros no quarto. O céu estava luminoso, e o ar era cálido e suave. Quase como numa manhã de Maio.

Постепенно события прошедшей ночи бесшумной и кровавой чередой с ужасающей отчетливостью стали проходить в мозгу Дориана. Он с дрожью вспоминал все, что пережито, и на мгновение снова проснулась в нем та необъяснимая ненависть к Бэзилу Холлуорду, которая заставила его схватиться за нож. Он даже похолодел от бешенства.

А ведь мертвец все еще сидит там наверху! И теперь, при ярком солнечном свете. Это ужасно! Такое отвратительное зрелище терпимо еще под покровом ночи, но не днем...

A pouco e pouco, com pés silenciosos e tintos de sangue, os acontecimentos da noite anterior insinuavam-se-Lhe no cérebro, e reconstituíam-se aí com uma nitidez tremenda. Estremeceu ao recordar tudo o que sofrera, e, por um breve momento, tornou a sentir a estranha aversão que o levara a matar Basil Hallward, quando este se encontrava sentado na cadeira, e gelou com a emoção sentida. O morto ainda lá estava sentado e, agora, ao sol. Que horrível! Essas coisas medonhas pertenciam às trevas, e não à claridade.

Дориан почувствовал, что заболеет или сойдет с ума, если еще долго будет раздумывать об этом. Есть грехи, которые вспоминать сладостнее, чем совершать, - своеобразные победы, которые утоляют не столько страсть, сколько гордость, и тешат душу сильнее, чем они когда-либо тешили и способны тешить чувственность. Но этот грех был не таков, его надо было изгнать из памяти, усыпить маковыми зернами, задушить поскорее, раньше, чем он задушит того, кто его совершил.

Sentiu que se cismasse naquilo por que passara ficaria doente ou louco. Certos pecados possuem mais fascínio na memória do que no próprio acto de os cometer, estranhos triunfos que satisfaziam mais o orgulho do que as paixões, e que proporcionavam ao intelecto uma intensa sensação de júbilo, maior do que qualquer júbilo que trouxessem, ou pudessem trazer, aos sentidos. Mas este era de natureza diferente. Essa coisa tinha de ser afastada da mente, ou narcotizada com papoilas, ou estrangulada, não fosse ela a estrangular.

Часы пробили половину десятого. Дориан провел рукой по лбу и поспешно встал с постели. Он оделся даже тщательнее обычного, с особой заботливостью выбрал галстук и булавку к нему, несколько раз переменил кольца. За завтраком сидел долго, отдавая честь разнообразным блюдам и беседуя с лакеем относительно новых ливрей, которые намеревался заказать для всей прислуги в Селби. Просмотрел утреннюю почту. Некоторые письма он читал с улыбкой, три его раздосадовали, а одно он перечел несколько раз со скучающей и недовольной миной, потом разорвал. "Убийственная вещь эта женская память!" - вспомнились ему слова лорда Генри.

Quando soou a meia hora, passou a mão pela testa, e depois levantou-se rapidamente. Vestiu-se com mais esmero do que habitualmente, escolhendo meticulosamente a gravata e o alfinete, e mudando várias vezes de anéis. Tomou o pequeno-almoço demoradamente, saboreando os diversos pratos, falando com o seu criado a propósito das novas librés que pensava mandar fazer para os criados de Selby, e passando os olhos pela correspondência. Umas cartas fizeram-no sorrir. Outras aborreceram-no. Houve uma que leu repetidas vezes, a seguir rasgou-a, com um leve ar de enfado. Que coisa horrível, a memória de uma mulher! como uma vez dissera Lord Henry.

Depois de ter bebido o café, limpou vagarosamente os lábios ao guardanapo, fez sinal ao criado que esperasse, e sentou-se à mesa a escrever duas cartas. Meteu uma no bolso e entregou a outra ao criado.

Напившись черного кофе, он не спеша утер рот салфеткой, жестом остановил выходившего из комнаты лакея и, сев за письменный стол, написал два письма. Одно сунул в карман, другое отдал лакею.

- Francis, leve esta carta ao n.o 152 da Hertford Street, e se Mr. Campbell não estiver em Londres, veja se consegue o seu endereço.

- Снесите это, Фрэнсис, на Хертфордстрит, сто пятьдесят два. А если мистера Кэмпбела нет в Лондоне, узнайте его адрес.

Оставшись один, Дориан закурил папиросу и в ожидании принялся рисовать на клочке бумаги сперва цветы и всякие архитектурные орнаменты, потом человеческие лица. Вдруг он заметил, что все лица, которые он рисовал, имели удивительное сходство с Бэзилом Холлуордом. Он нахмурился, бросил рисовать, и, подойдя к шкафу, взял с полки первую попавшуюся книгу. Он твердо решил не думать о том, что случилось, пока в этом нет крайней необходимости.

Assim que ficou só, acendeu um cigarro e começou a desenhar, num pedaço de papel, primeiro flores e esboços de arquitectura, e depois rostos. Subitamente, notou que cada rosto que desenhava parecia ter uma parecença extraordinária com Basil Hallward. De semblante carregado, levantou-se e dirigiu-se à estante, de onde tirou um volume ao acaso. Estava decidido a não pensar no que Lhe acontecera, salvo quando fosse absolutamente necessário.

Depois de estendido no sofá, olhou para o título do livro: Era Emaux et Camées, de Gautier, uma edição Charpentier em papel japonês, com uma água-forte de Jacquemart. Estava encadernado em pele verde-limão, com um desenho dourado de entrelaçados e semeado de romãs.

Дориан прилег на кушетку и раскрыл книгу. Это были "Эмали и камеи" Готье в роскошном издании Шарпантье на японской бумаге с гравюрами Жакмара. На переплете из лимонножелтой кожи был вытиснен узор - золотая решетка и нарисованные пунктиром гранаты. Книгу эту подарил ему Адриан Синглтон. Перелистывая ее, Дориан остановил взгляд на поэме о руке Ласнера, "холодной желтой руке, с которой еще не смыт след преступления, руке с рыжим пушком и пальцами фавна". Дориан с невольной дрожью глянул на свои тонкие белые пальцы - и продолжал читать, пока не дошел до прелестных строф о Венеции:

Fora-Lhe oferecido por Adrian Singleton. Ao virar as páginas, deparou com um poema sobre a mão de Laenaire, á gélida mão amarela du supplice encore mal lavée, de penugentos pêlos arruivados e doigts de faune. Olhou para os seus dedos brancos e esguios com um arrepio involuntário, e continuou a folhear o livro, até chegar àquelas preciosas estrofes sobre Veneza: Sur une gamme chromatique, Le sein de perles ruisselant, La Vénus de l'Adriatique Sort de l'eau son corps rose et blanc.

В волненье легкого размера Лагун я вижу зеркала,

Где Адриатики Венера Смеется, розовобела.

Les domes, sur l'ázur des ondes Suivant la phrase au pure contour, S'enflent comme des gorges rondes Que soulève un soupir d'amour.

Соборы средь морских безлюдий

В теченье музыкальных фраз

Поднялись, как девичьи груди,

L'esquife aborde et me dépose Jetant son amarre au pilier, Devant une façade rose, Sur le marbre d'un escalier.

Когда волнует их экстаз.

Челнок пристал с колонной рядом,

Закинув за нее канат.

Пред розовеющим фасадом

Я прохожу ступеней ряд

(Перевод Н. Гумилева.)

Какие чудные стихи! Читаешь их, и кажется, будто плывешь по зеленым водам розовожемчужного города в черной гондоле с серебряным носом и вьющимися на ветру занавесками. Даже самые строки в этой книге напоминали Дориану те бирюзовые полосы, что тянутся по воде за лодкой, когда вы плывете на Лидо. Неожиданные вспышки красок в стихах поэта приводили на память птиц с опаловорадужными шейками, что летают вокруг высокой, золотистой, как мед, Кампаниллы или с величавой грацией прохаживаются под пыльными сводами сумрачных аркад... Откинув голову на подушки и полузакрыв глаза, Дориан твердил про себя:

Que belas! Ao ler estas estrofes, tinha-se a sensação de deslizar pelos verdes canais da cidade pérola e rosa, sentados em negra gôndola de proa prateada e de cortinas a arrastar. Os simples versos pareciam-lhe aquelas linhas rectas de cor azul-turquesa que nos seguem quando se sai do Lido. Os súbitos lampejos coloridos faziam-lhe lembrar o fulgor das aves de irisado pescoço opalino que esvoaçam em redor do alto Campanile alveolado, ou se passeiam com majestosa graciosidade pelas arcadas sombrias e poeirentas. Recostado, de olhos semicerrados, repetia vezes sem conta: Devant une façade rose, Sur le marbre dun escalier.

Пред розовеющим фасадом Я прохожу ступеней ряд.

Вся Венеция была в этих двух строчках. Ему вспомнилась осень, проведенная в этом городе, и чудесная любовь, толкавшая его на всякие безумства. Романтика вездесуща. Но Венеция, как и Оксфорд, создает ей подходящий фон, а для подлинной романтики фон - это все или почти все...

Toda a Veneza estava naqueles dois versos. Recordou-se do Outono que lá passara, e de um amor maravilhoso que o arrastara para delirantes e maravilhosas loucuras. Havia aventuras amorosas em toda a parte. Mas Veneza, tal como Oxford, conservara o cenário romanesco, e, para o verdadeiro romântico, o cenário era tudo, ou quase tudo. Basil estivera com ele durante parte desse tempo, e ficara louco por Tintoretto. Pobre Basil! Que maneira horrível de um homem morrer!

В Венеции тогда некоторое время жил и Бэзил. Он был без ума от Тинторетто. Бедный Бэзил! Какая ужасная смерть!

Дориан вздохнул и, чтобы отвлечься от этих мыслей, снова принялся перечитывать стихи Готье. Он читал о маленьком кафе в Смирне, где в окна то и дело влетают ласточки, где сидят хаджи, перебирая янтарные четки, где купцы в чалмах курят длинные трубки с кисточками и ведут между собой степенную и важную беседу. Читал об Обелиске на площади Согласия, который в своем одиноком изгнании льет гранитные слезы, тоскуя по солнцу и знойному, покрытому лотосами Нилу, стремясь туда, в страну сфинксов, где живут розовые ибисы и белые грифы с золочеными когтями, где крокодилы с маленькими берилловыми глазками барахтаются в зеленом дымящемся иле... Потом Дориан задумался над теми стихами, что, извлекая музыку из зацелованного мрамора, поют о необыкновенной статуе, которую Готье сравнивает с голосом контральто и называет дивным чудовищем, monstre charmant - об изваянии, которое покоится в порфировом зале Лувра.

Но вскоре книга выпала из рук Дориана. Им овладело беспокойство, потом приступ дикого страха. Что, если Алан Кэмпбел уехал из Англии? До его возвращения может пройти много дней. Или вдруг Алан не захочет прийти к нему в дом? Что тогда делать? Ведь каждая минута дорога!

Suspirou e, pegando de novo no livro, procurou esquecer. Leu sobre as andorinhas que voam para dentro e fora de um pequeno café de Esmirna, onde os hadjis se sentam a desfiar as suas contas de âmbar, e os mercadores de turbante fumam os seus longos cachimbos de borlas e conversam com certa gravidade uns com os outros, leu sobre o Obelisco da Praça da Concórdia, que chora lágrimas de granito em seu exílio solitário e sem sol, e anseia por regressar ao calor do Nilo coberto de lótus, onde há esfinges, e íbis de um rosa vivo, e abutres brancos de garras douradas, e crocodilos de pequenos olhos de berilo que se arrastam pelo lodo verde e fumegante, pôs-se a meditar naqueles versos que, extraindo música do mármore manchado de beijos, falam daquela estátua singular que Gautier compara a uma voz de contralto, o monstre charmant que jaz na sala de pórfiro do Louvre.

Mas, passado algum tempo, o livro caiu-Lhe das mãos. Tomado de um pavoroso acesso de terror, começou a sentir-se nervoso. E se Alan Campbell se tivesse ausentado de Inglaterra? Só poderia regressar depois de terem passado alguns dias. Talvez recusasse vir. Nesse caso, que poderia ele fazer? Cada momento que passava era de vital importância. Haviam sido amigos cinco anos atrás, amigos inseparáveis até. Depois a intimidade entre eles terminara abruptamente. Quando agora se encontravam em convívios sociais, Dorian Gray era o único que sorria, Alan Campbell nunca sorria.

Пять лет назад они с Аланом были очень дружны, почти неразлучны. Потом дружба их внезапно оборвалась. И когда они встречались в свете, улыбался только Дориан Грей, Алан Кэмпбел - никогда.

Кэмпбел был высокоодаренный молодой человек, по ничего по понимал в изобразительном искусстве, и если немного научился понимать красоты поэзии, то этим был целиком обязан Дориану. Единственной страстью Алана была наука. В Кембридже он проводил много времени в лабораториях и с отличием окончил курс естественных наук. Он и теперь увлекался химией, у него была собственная лаборатория, где он просиживал целые дни, к великому неудовольствию матери, которая жаждала для сына парламентской карьеры, о химии же имела представление весьма смутное и полагала, что химик - это что-то вроде аптекаря.

Впрочем, химия не мешала Алану быть превосходным музыкантом. Он играл на скрипке и на рояле лучше, чем большинство дилетантов. Музыка-то и сблизила его с Дорианом Греем, музыка и то неизъяснимое обаяние, которое Дориан умел пускать в ход, когда хотел, а часто даже бессознательно. Они впервые встретились у леди Беркшир однажды вечером, когда там играл Рубинштейн, и потом постоянно бывали вместе в опере и повсюду, где можно было услышать хорошую музыку.

Полтора года длилась эта дружба. Кэмпбела постоянно можно было встретить то в Селби, то в доме на Гровенорсквер. Он, как и многие другие, видел в Дориане Грее воплощение всего прекрасного и замечательного в жизни. О какой-либо ссоре между Дорианом и Аланом не слыхал никто. Но вдруг люди стали замечать, что они при встречах почти не разговаривают друг с другом и Кэмпбел всегда уезжает раньше времени с вечеров, на которых появляется Дориан Грей. Потом Алан сильно переменился, по временам впадал в странную меланхолию и, казалось, разлюбил музыку: на концерты не ходил и сам никогда не соглашался играть, оправдываясь тем, что научная работа не оставляет ему времени для занятий музыкой. Этому легко было поверить: Алан с каждым днем все больше увлекался биологией, и его фамилия уже несколько раз упоминалась в научных журналах в связи с его интересными опытами.

Era um jovem extremamente inteligente, embora não tivesse verdadeiro apreço pelas artes visuais, e a reduzida sensibilidade pela beleza da poesia devia-se inteiramente a Dorian. A sua paixão intelectual predominante era votada à ciência. Em Cambridge, passara grande parte do seu tempo a trabalhar no laboratório, e tivera uma boa classificação no exame final de Ciências da Natureza. Na verdade, ainda se dedicava ao estudo da química, e tinha um laboratório só seu, onde costumava encafuar-se o dia inteiro, para grande desespero da mãe, que se empenhara na sua candidatura ao Parlamento e tinha uma vaga ideia de que um químico era uma pessoa que fazia receitas. Ele era, todavia, também excelente músico, e tocava violino e piano melhor do que numerosos amadores. De facto, foi a música que aproximou os dois, ele e Dorian Gray, a música, e aquela atracção indizível que Dorian parecia saber exercer sempre que desejava, mas que chegava também a ser exercida inconscientemente. Tinham travado conhecimento em casa de Lady Berkshire na noite em que Rubenstein dera lá um concerto, e depois disso costumavam ser vistos juntos na Ópera e onde quer que se tocasse boa música. A intimidade entre eles durou dezoito meses. Campbell estava sempre em Selby Royal ou na Grosvenor Square. Para ele, assim como para muitos outros, Dorian Gray era o modelo de tudo o que é maravilhoso e fascinante na vida. Se houvera, ou não, uma desavença entre eles, ninguém sabia. Mas, de repente, as pessoas notaram que eles mal se falavam quando se encontravam, e que Campbell parecia retirar-se sempre cedo de qualquer reunião social em que Dorian estivesse presente. E também se modificara: às vezes estava inexplicavelmente melancólico, quase parecia detestar ouvir música, e nunca mais tocara, desculpando-se, quando a isso se via obrigado, com a falta de tempo para praticar, pois a ciência absorvia-o muito. E isto era mesmo verdade. Parecia interessar-se cada vez mais por biologia, e o seu nome apareceu uma ou duas vezes em algumas revistas científicas, associado a determinadas experiências curiosas.

Era este o homem que Dorian Gray aguardava. A cada segundo olhava para o relógio. À medida que os minutos avançavam, ia ficando tremendamente agitado. Por fim, levantou-se e começou a passear na sala, de um lado para o outro, parecendo qualquer coisa de muito belo dentro de uma jaula. Dava longas passadas furtivamente. Tinha as mãos geladas.

Этого-то человека и ожидал Дориан Грей, каждую секунду поглядывая на часы. Время шло, и он все сильнее волновался. Наконец встал и начал ходить по комнате, напоминая красивого зверя, который мечется в клетке. Он ходил большими бесшумными шагами. Руки его были холодны, как лед.

Ожидание становилось невыносимым. Время не шло, а ползло, как будто у него были свинцовые ноги, а Дориан чувствовал себя, как человек, которого бешеный вихрь мчит на край черной бездны. Он знал, что его там ждет, он это ясно видел и, содрогаясь, зажимал холодными и влажными руками пылающие веки, словно хотел вдавить глаза в череп и лишить зрения даже и мозг. Но тщетно. Мозг питался своими запасами и работал усиленно, фантазия, изощренная страхом, корчилась и металась, как живое существо от сильной боли, плясала подобно уродливой марионетке на подмостках, скалила зубы изпод меняющейся маски.

A expectativa tornava-se insuportável. O tempo parecia arrastar-se com pés de chumbo, enquanto ele era arrastado por ventos monstruosos para a berma escarpada da negra fenda de um precipício. Sabia o que o esperava lá, chegava mesmo a vê-lo, e, a tremer, pressionava com as mãos húmidas de suor as pálpebras escaldantes, como se quisesse roubar a visão ao próprio cérebro e empurrar os globos oculares para o fundo das órbitas. Era inútil. O cérebro tinha alimento próprio que o sustentava, e a imaginação, que o terror tornava grotesca, enroscada e distorcida como ser vivo em sofrimento, dançava como uma marioneta imunda sobre um estrado, e arreganhava os dentes através de máscaras móveis. Depois, subitamente, o Tempo parou. Sim, aquela coisa cega, de lento arfar, já não se arrastava, e os pensamentos medonhos, agora que o Tempo estava morto, correram ligeiros e puxaram para fora da sepultura um futuro hediondo, e mostraram-Lho. Ele fitou-o, petrificado de horror.

Затем Время внезапно остановилось. Да, это слепое медлительное существо уже перестало и ползти. И как только замерло Время, страшные мысли стремительно побежали вперед, вытащили жуткое будущее из его могилы и показали Дориану. А он смотрел, смотрел во все глаза, окаменев от ужаса.

Por fim, abriu-se a porta e o criado entrou. Dorian volveu-lhe um olhar vago.

- Chegou Mr. Campbell, senhor - disse o criado.

Um suspiro de alívio brotou-lhe dos lábios ressequidos, e as faces retomaram cor.

- Peça-lhe que entre imediatamente, Francis.

Наконец дверь отворилась, и вошел его слуга. Дориан уставился на него мутными глазами.

Sentia-se de novo senhor de si. O acesso de cobardia passara.

- Мистер Кэмпбел, сэр, - доложил слуга. Вздох облегчения сорвался с запекшихся губ Дориана, и кровь снова прилила к лицу.

O criado saiu, com uma vénia. Pouco depois, entrou Alan Campbell, de semblante severo e um pouco pálido, uma palidez realçada pelo cabelo negro e pelas sobranceLhas escuras.

- Просите сейчас же, Фрэнсис!

- Alan! Que gentileza da sua parte. Obrigado por ter vindo.

Дориан уже приходил в себя. Приступ малодушия миновал. Слуга с поклоном вышел. Через минуту появился Алан Кэмпбел, суровый и очень бледный. Бледность лица еще резче подчеркивали его черные как смоль волосы и темные брови.

- Алан, спасибо вам, что пришли. Вы очень добры.

- Грей, я дал себе слово никогда больше не переступать порог вашего дома. Но вы написали, что дело идет о жизни или смерти...

- Era minha intenção nunca mais voltar a entrar em sua casa, Gray. Mas disse que era um caso de vida e de morte. - A voz era dura e fria. Falava com lenta deliberação. Havia desprezo no olhar firme e perscrutador que lançou a Dorian. Tinha as mãos metidas nos bolsos do casaco de astracã, parecendo ignorar o gesto de cumprimento com que fora recebido.

Алан говорил с расстановкой, холодным и жестким тоном. В его пристальном, испытующем взгляде, обращенном на Дориана, сквозило презрение. Руки он держал в карманах и как будто не заметил протянутой руки Дориана.

- Sim, é um caso de vida e de morte, Alan, e que envolve mais de uma pessoa. Sente-se.

Campbell sentou-se numa cadeira perto da mesa, e Dorian sentou-se do outro lado. Os olhos dos dois homens cruzaram-se. Nos de Dorian havia uma piedade infinita. Sabia que o que ia fazer era terrível.

- Да, Алан, дело идет о жизни или смерти - и не одного человека. Садитесь.

Кэмпбел сел у стола. Дориан - напротив. Глаза их встретились. Во взгляде Дориана светилось глубокое сожаление: он понимал, как ужасно то, что он собирается сделать.

Após um momento de tensão e silêncio, inclinou-se para a frente e falou com grande serenidade, mas observando o efeito de cada palavra no rosto daquele que mandara chamar.

После напряженной паузы он наклонился через стол и сказал очень тихо, стараясь по лицу Кэмпбела угадать, какое впечатление производят его слова:

- Alan, num quarto trancado do último andar desta casa, um quarto a que ninguém tem acesso senão eu, está um morto sentado a uma mesa. Morreu há precisamente dez horas. Não se enerve, nem me olhe assim. Quem é este homem, por que motivo e como morreu são assuntos que lhe não interessam. O que você tem de fazer é...

- Алан, наверху, в запертой комнате, куда, кроме меня, никто не может войти, сидит у стола мертвец. Он умер десять часов тому назад... Сидите спокойно и не смотрите на меня так! Кто этот человек, отчего и как он умер - это вас не касается. Вам только придется сделать вот что...

- Basta, Gray. Não quero saber mais nada. Seja verdade ou mentira, o que me contou não me diz respeito. Recuso absolutamente envolver-me na sua vida. Guarde para si os seus segredos horrendos. Não me interessam mais.

- Замолчите, Грей! Я ничего не хочу больше слышать. Правду вы сказали или нет, - мне это безразлично. Я решительно отказываюсь иметь с вами дело. Храните про себя свои отвратительные тайны, они меня больше не интересуют.

- Alan, vão ter de Lhe interessar. Este terá de Lhe interessar. Lamento muito, Alan. É que eu não posso resolver nada sozinho. Você é o único homem que me pode salvar. Vejo-me obrigado a metê-lo no caso. Não me resta outra solução. Alan, você é um homem de ciência, sabe química, e coisas do género. Fez experiências. O que você tem de fazer é destruir aquilo que está lá em cima, destruí-lo para que não fique vestígio algum. Ninguém viu essa pessoa entrar cá em casa.

- Алан, эту тайну вам придется узнать. Мне вас очень жаль, но ничего не поделаешь. Только вы можете меня спасти. Я вынужден посвятить вас в это дело - у меня нет иного выхода, Алан! Вы человек ученый, специалист по химии и другим наукам. Вы должны уничтожить то, что заперто наверху, - так уничтожить, чтобы следа от него не осталось. Никто не видел, как этот человек вошел в мой дом. Сейчас все уверены, что он в Париже. Несколько месяцев его отсутствие никого не будет удивлять. А когда его хватятся, - нужно, чтобы здесь не осталось и следа от него. Вы, Алан, и только вы должны превратить его и все, что на нем, в горсточку пепла, которую можно развеять по ветру.

Na verdade, presentemente supõem que está em Paris. Só daqui a alguns meses notarão a sua falta. Quando isso acontecer, não quero que encontrem aqui nenhum sinal da sua passagem. Você, Alan, deve reduzi-lo, e tudo o que lhe pertence, a um punhado de cinzas que eu possa dispersar.

- Você está louco, Dorian.

- Ah! Eu estava à espera que me tratasse por Dorian.

- Вы с ума сошли, Дориан!

- Ага, наконец-то вы назвали меня "Дориан"! Я этого только и ждал.

- Digo-Lhe que você está louco, louco ao imaginar que eu levantaria um dedo para o ajudar, louco por fazer essa confissão monstruosa. Não terei nada a ver com esse assunto, seja qual for. Julga que vou arriscar a minha reputação por você? Não me interessa a maquinação diabólica que você anda a congeminar.

- Повторяю - вы сумасшедший, иначе не сделали бы мне этого страшного признания. Уж не воображаете ли вы, что я хоть пальцем шевельну для вас? Не желаю я вмешиваться в это! Неужели вы думаете, что я ради вас соглашусь погубить свою репутацию?.. Знать ничего не хочу о ваших дьявольских затеях!

- Foi suicídio, Alan.

- Antes isso. Mas quem o induziu a fazê-lo? Você, calculo eu.

- Continua a recusar fazer-me isto?

- Алан, это было самоубийство.

- В таком случае я рад за вас. Но кто его довел до самоубийства? Вы, конечно?

- Так вы всетаки отказываетесь мне помочь?

- Конечно, отказываюсь. Не хочу иметь с вами ничего общего. Пусть вы будете обесчещены - мне все равно. Поделом вам! Я даже буду рад вашему позору. Как вы смеете просить меня, особенно меня, впутаться в такое ужасное дело? Я думал, что вы лучше знаете людей. Ваш друг, лорд Генри Уоттон, многому научил вас, но психологии он вас, видно, плохо учил. Я палец о палец для вас не ударю. Ничто меня не заставит вам помочь. Вы обратились не по адресу, Грей. Обращайтесь за помощью к своим друзьям, но не ко мне!

- Com certeza. Não quero ter absolutamente nada a ver com o caso. É-me indiferente que se cubra de ignomínia. Você merece-a. Não me afligiria vê-lo cair em desgraça na praça pública. Como ousa pedir-me, e logo a mim, que me envolva neste horror? Sempre pensei que você conhecesse melhor o carácter das pessoas. O seu amigo Lord Henry Wotton não lhe deve ter ensinado muito de psicologia, por muito que Lhe tivesse ensinado. Não há nada que me convença a dar um passo para o ajudar. Veio bater a má porta. Dirija-se aos seus amigos. Não a mim.

- Foi assassínio, Alan. Matei-o. Você não sabe o que ele me fez sofrer. Seja como for, ele teve mais influência na formação ou na destruição da minha vida do que o pobre do Harry. Ainda que não tenha sido essa a sua intenção, o resultado foi o mesmo.

- Алан, это убийство. Я убил его. Вы не знаете, сколько я выстрадал изза него. В том, что жизнь моя сложилась так, а не иначе, этот человек виноват больше, чем бедный Гарри. Может, он и не хотел этого, но так вышло.

- Assassínio! Meu Deus, Dorian, foi a isso que você chegou? Não o denunciarei. Não me diz respeito. Aliás, mesmo que eu não toque no assunto, tenho a certeza de que você irá preso.

- Убийство?! Боже мой, так вы уже и до этого дошли, Дориан? Я не донесу на вас - не мое это дело. Но вас все равно, наверное, арестуют. Всякий преступник непременно делает какуюнибудь оплошность и выдает себя. Я же, во всяком случае, не стану в это вмешиваться.

Não há ninguém que cometa um crime sem fazer qualquer estupidez. Mas não terei nada a ver com isso.

- Вы должны вмешаться. Постойте, постойте, выслушайте меня, выслушайте, Алан. Я вас прошу только проделать научный опыт. Вы же бываете в больницах, в моргах, и то, что вы там делаете, уже не волнует вас. Если бы вы где-нибудь в анатомическом театре или зловонной лаборатории увидели этого человека на обитом жестью столе с желобами для стока крови, он для вас был бы просто интересным объектом для опытов. Вы занялись бы им, не поморщившись. Вам и в голову бы не пришло, что вы делаете что-то дурное. Напротив, вы бы, вероятно, считали, что работаете на благо человечества, обогащаете науку, удовлетворяете похвальную любознательность, и так далее. То, о чем я вас прошу, вы делали много раз. И, уж конечно, уничтожить труп гораздо менее противно, чем делать то, что вы привыкли делать в секционных залах. Поймите, этот труп - единственная улика против меня. Если его обнаружат, я погиб. А его, несомненно, обнаружат, если вы меня не спасете.

- Terá de ter. Espere, espere um pouco. Ouça. Ouça apenas, Alan. Tudo o que lhe peço é que faça uma determinada experiência científica. Você costuma ir aos hospitais e às morgues, e os horrores que aí comete não o afectam, Se, em alguma medonha sala de dissecação ou em fétido laboratório, encontrasse este homem sobre uma mesa de chumbo sulcada de calhas vermelhas para escoarem o sangue, considerá-lo-ia apenas um excelente objecto de estudo. Você continuaria imperturbável. Nem acreditava que estivesse a fazer algo de reprovável. Pelo contrário, sentiria talvez que estava a prestar um benefício à humanidade, ou a incrementar a totalidade de conhecimentos no mundo, ou a satisfazer a curiosidade intelectual, ou outra coisa do género. O que eu quero que faça não é mais do que já fez muitas vezes. Na verdade, destruir um cadáver deve ser muito menos impressionante do que as práticas a que está habituado. E veja bem que esta é a única prova contra mim. Se for descoberta estou perdido. E certamente que será, se você não me ajudar.

- Não estou disposto a ajudá-lo. Já se esqueceu? Tudo isso me é indiferente. Não tem nada a ver comigo.

- Вы забыли, что я вам сказал? Я не имею ни малейшего желания спасать вас. Вся эта история меня совершенно не касается.

- Alan, suplico-lhe. Pense na minha situação. Precisamente antes de você chegar, quase desmaiava de pavor. Até você pode um dia sentir pavor. Não! Não pense nisso. Encare o assunto unicamente do ponto de vista científico. Você nunca pergunta de onde vêm os cadáveres em que pratica as suas experiências. Não pergunte também agora. Já lhe contei demais. Mas imploro-lhe que faça isto. Dantes éramos amigos, Alan.

- Алан, умоляю вас! Подумайте, в каком я положении! Вот только что перед вашим приходом я умирал от ужаса. Быть может, и вам когда-нибудь придется испытать подобный страх... Нет, нет, я не то хотел сказать!.. Взгляните на это дело с чисто научной точки зрения. Ведь вы же не спрашиваете, откуда те трупы, которые служат вам для опытов? Так не спрашивайте и сейчас ни о чем. Я и так уже сказал вам больше, чем следовало. Я вас прошу сделать это. Мы были друзьями, Алан!

- О прошлом вы не поминайте, Дориан. Оно умерло.

- Não fale nesses dias, Dorian. Estão mortos.

- Por vezes os mortos ficam. O homem que está lá em cima não se quer ir embora. Está sentado à mesa, de cabeça pendida e braços estendidos. Alan! Alan! Se não vier em meu auxílio estou perdido. Não vê que me vão enforcar, Alan! Não compreende? Vão enforcar-me pelo que fiz.

- Иногда то, что мы считаем мертвым, долго еще не хочет умирать. Тот человек наверху не уходит. Он сидит у стола, нагнув голову и вытянув руки. Алан, Алан! Если вы не придете мне на помощь, я погиб. Меня повесят, Алан! Понимаете? Меня повесят за то, что я сделал...

- Незачем продолжать этот разговор. Я решительно отказываюсь вам помогать. Вы, видно, помешались от страха, иначе не посмели бы обратиться ко мне с такой просьбой.

- Escusa de prolongar esta cena. Recuso em absoluto intervir no assunto. É loucura da sua parte pedir-mo.

- Recusa?

- Recuso.

- Suplico-lhe, Alan.

- É inútil.

A mesma expressão de piedade surgiu nos olhos de Dorian Gray. Depois, estendeu a mão para pegar num pedaço de papel, e escreveu nele qualquer coisa. Leu-o duas vezes, dobrou-o meticulosamente e passou-o para o outro lado da mesa. Feito isto, levantou-se e foi até à janela.

- Так вы не согласны?

- Нет.

- Алан, я вас умоляю!

- Это бесполезно.

Снова сожаление мелькнуло в глазах Дориана. Он протянул руку и, взяв со стола листок бумаги, что-то написал на нем. Дважды перечел написанное, старательно сложил листок и бросил его через стол Алану. Потом встал и отошел к окну. Кэмпбел удивленно посмотрел на него и развернул записку. Читая ее, он побледнел как смерть и съежился на стуле. Он ощутил ужасную слабость, а сердце билось, билось, словно в пустоте. Казалось, оно готово разорваться.

Campbell olhou-o surpreendido, e então pegou no papel e abriu-o. Ao lê-lo, cobriu-se-lhe o rosto de uma palidez cadavérica, e tombou para trás na cadeira. Assaltou-o uma atroz sensação de náusea. Era como se o coração batesse desordenadamente num buraco oco até desfalecer Após dois ou três minutos de um silêncio terrível. Dorian voltou-se, aproximou-se e postou-se atrás dele, pousando-lhe a mão no ombro.

Прошло дветри минуты в тягостном молчании. Наконец Дориан обернулся и, подойдя к Алану, положил ему руку на плечо.

- Tenho tanta pena de si, Alan - disse, num sussurro -, mas você não me deixou alternativa alguma. Já escrevi uma carta. Ei-la. Veja o endereço. Se não me ajudar, sou obrigado a enviá-la. Se não me ajudar, vou enviá-la. Você conhece as consequências. Mas você vai ajudar-me. Agora é-lhe impossível recusar. Procurei poupá-lo. Far-me-á a justiça de o admitir. Você foi severo, implacável, ofensivo. Tratou-me como jamais homem algum ousou tratar-me... pelo menos um que esteja vivo. Suportei tudo. Agora chegou a minha vez de ditar as condições.

- Мне вас очень жаль, Алан, - сказал он шепотом, - но другого выхода у меня нет. Вы сами меня к этому вынудили. Письмо уже написано - вот оно. Видите адрес? Если вы меня не выручите, я отошлю его. А что за этим последует, вы сами понимаете. Теперь вы не можете отказаться. Я долго пытался вас щадить - вы должны это признать. Ни один человек до сих пор не смел так говорить со мной - а если бы посмел, его бы уже не было на свете. Я все стерпел. Теперь моя очередь диктовать условия.

Campbell mergulhou o rosto entre as mãos, estremecendo.

- Sim, chegou a minha vez de ditar as condições, Alan. Sabe quais são. A coisa é muito simples. Vamos, não fique nessa agitação febril. A coisa tem de ser feita. Enfrente-a, e faça-a.

Кэмпбел закрыл лицо руками. Видно было, как он дрожит.

- Да, Алан, теперь я буду ставить условия. Они вам уже известны. Ну, ну, не впадайте в истерику! Дело совсем простое п должно быть сделано. Решайтесь - и скорее приступайте к нему!

Campbell soltou um gemido, e todo o seu corpo tremia. O tiquetaque do relógio que estava no rebordo da chaminé parecia-lhe dividir o tempo em átomos de tormento, cada um deles demasiado atroz para se poder suportar. Tinha a sensação de que um anel de ferro lhe apertava lentamente a fronte, como se a ignomínia com que fora ameaçado se houvesse abatido já sobre si. A mão pousada no seu ombro pesava como mão de chumbo. Era insuportável. Parecia esmagá-lo.

У Кэмпбела вырвался стон. Его бил озноб. Тиканье часов на камине словно разбивало время на отдельные атомы муки, один невыносимее другого. Голову Алана все туже и туже сжимал железный обруч - как будто позор, которым ему угрожали, уже обрушился на него. Рука Дориана на его плече была тяжелее свинца, - казалось, сейчас она раздавит его. Это было невыносимо.

- Vamos, Alan, tem que tomar imediatamente uma decisão.

- Não consigo fazê-lo - respondeu, maquinalmente, como se as palavras pudessem alterar as coisas.

- Mas tem de o fazer. Não tem outro remédio. Não perca tempo.

- Ну же, Алан, решайтесь скорее!

Ele hesitou um pouco.

- Не могу, - машинально возразил Кэмпбел, точно эти слова могли изменить что-нибудь .

- Há alguma lareira no quarto lá em cima?

- Sim, há uma lareira a gás, com amianto.

- Вы должны. У вас нет выбора. Не медлите!

- Tenho de ir a casa para trazer umas coisas do laboratório.

Кэмпбел с минуту еще колебался. Потом спросил:

- В той комнате, наверху, есть камин?

- Да, газовый, с асбестом.

- Não, Alan, não pode sair daqui. Escreva numa folha de papel aquilo de que precisa, e o meu criado irá de fiacre buscar essas coisas.

- Мне придется съездить домой, взять коечто в лаборатории.

- Нет, Алан, я вас отсюда не выпущу. Напишите, что вам нужно, а мой лакей съездит к вам и привезет.

Campbell escrevinhou umas linhas, secou-as com o mata-borrão e endereçou um envelope ao seu assistente. Dorian pegou na folha e leu-a atentamente. Em seguida, tocou a campainha e entregou a mensagem ao criado, ordenando-lhe que estivesse de volta o mais breve possível e que trouxesse as coisas consigo.

Кэмпбел нацарапал несколько строк, промакнул, а на конверте написал фамилию своего помощника. Дориан взял у него из рук записку и внимательно прочитал. Потом позвонил, отдал ее пришедшему на звонок слуге, наказав ему вернуться как можно скорее и все привезти.

Стук двери, захлопнувшейся за лакеем, заставил Кэмпбела нервно вздрогнуть. Встав изза стола, он подошел к камину. Его трясло как в лихорадке. Минут двадцать он и Дориан молчалп. В комнате слышно было только жужжание мухи да тиканье часов, отдававшееся в мозгу Алана, как стук молотка.

Quando se fechou a porta do vestíbulo, Campbell teve um sobressalto de nervosismo, e, levantando-se, aproximou-se da lareira. Tremia como se tivesse sezões. Durante cerca de vinte minutos, os dois homens permaneceram calados. Pela sala esvoaçava uma mosca que zumbia ruidosamente, e o tiquetaque do relógio parecia a pancada de um martelo.

Quando soou uma hora, Campbell voltou-se e, ao olhar para Dorian Gray, viu que este tinha os olhos rasos de lágrimas. Havia qualquer coisa na pureza e perfeição daquele rosto triste que parecia enfurecê-lo.

Куранты пробили час. Кэмпбел обернулся и, взглянув на Дориана, увидел, что глаза его полны слез. В чистоте и тонкости этого печального лица было чтото, взбесившее Алана.

- Você é infame, absolutamente infame! - balbuciou.

- Não diga nada, Alan. Você salvou-me a vida - disse Dorian.

- Вы подлец, гнусный подлец! - сказал он тихо.

- Не надо, Алан! Вы спасли мне жизнь.

- Вашу жизнь? Силы небесные, что это за жизнь? Вы шли от порока к пороку и вот дошли до преступления. Не ради спасения вашей позорной жизни я сделаю то, чего вы от меня требуете.

- A sua vida? Céus! Mas que vida! Você andou de corrupção em corrupção até culminar no crime. Ao fazer o que vou fazer, aquilo que você me obriga a fazer, não é na sua vida que estou a pensar.

- Ah, Alan, desejaria que sentisse por mim a milésima parte da compaixão que sinto por você.

- Ах, Алан.Дориан вздохнул.Хотел бы я, чтобы вы питали ко мне хоть тысячную долю того сострадания, какое я питаю к вам.

E dizendo isto, voltou-se e pôs-se a olhar para o jardim lá fora. Campbell não lhe deu resposta.

Он сказал это, отвернувшись и глядя через окно в сад.

Кэмпбел ничего не ответил.

Минут через десять раздался стук в дверь, и вошел слуга, неся большой ящик красного дерева с химическими препаратами, длинный моток стальной и платиновой проволоки и две железных скобы очень странной формы.

Uns dez minutos depois, bateram à porta, e entrou o criado transportando uma grande caixa de mogno para produtos químicos, com um rolo comprido de fio de aço e platina, e dois grampos de ferro que tinham uma forma bastante curiosa.

- Quer que deixe as coisas aqui, senhor? - perguntou a Campbell.

- Оставить все здесь, сэр? - спросил он, обращаясь к Кэмпбелу.

- Sim, deixe - disse Dorian. - E, Francis, parece-me que tenho outra incumbência para si. Como se chama o homem de Richmond que fornece as orquídeas para Selby?

- Да, - ответил за Кэмпбела Дориан.- И, к сожалению, Фрэнсис, мне придется дать вам еще одно поручение. Как зовут того садовода в Ричмонде, что поставляет нам в Селби орхидеи?

- Chama-se Harden, senhor.

- Харден, сэр.

- Да, да, Харден. Так вот, надо сейчас же съездить к нему в Ричмонд и сказать, чтобы он прислал вдвое больше орхидей, чем я заказал, и как можно меньше белых... нет, пожалуй, белых совсем не нужно. Погода сегодня отличная, а Ричмонд - прелестное местечко, иначе я не стал бы вас утруждать.

- Ah, sim. Harden. Vá imediatamente a Richmond procurar esse Harden e diga-Lhe que mande o dobro das orquídeas que encomendei, mas o mínimo possível de orquídeas brancas. Para ser mais exacto, não quero nenhumas brancas. Está um lindo dia, Francis, e Richmond é muito bonito, se não fosse assim não lhe daria essa maçada.

- Não é maçada nenhuma, senhor. A que horas devo estar cá?

Dorian olhou para Campbell.

- Помилуйте, какой же это труд, сэр! Когда прикажете вернуться?

Дориан посмотрел на Кэмпбела.

- Quanto tempo irá levar a sua experiência, Alan? perguntou, numa voz calma, indiferente. A presença de uma terceira pessoa na sala parecía transmitir-lhe uma calma extraordinária.

- Сколько времени займет ваш опыт, Алан? - спросил он самым естественным и спокойным тоном. Видимо, присутствие третьего лица придавало ему смелости.

Campbell, de semblante carregado, fez por se dominar.

- Levará aproximadamente cinco horas - respondeu.

Кэмпбел нахмурился, прикусил губу.

- Часов пять, - ответил он.

- Значит, можете не возвращаться до половины восьмого, Фрэнсис... А впрочем, знаете что: приготовьте перед уходом все, что мне нужно надеть, и тогда я могу отпустить вас на весь вечер. Я обедаю не дома, так что вы мне не нужны.

- Então basta que você esteja de regresso às sete e meia, Francis. Não. Não volte. Deixe apenas tudo em ordem para eu mudar de roupa. Pode ficar com a noite livre. Como não janto em casa, não vou precisar de si.

- Obrigado, senhor - disse o criado, ao sair da sala.

- Благодарю вас, сэр, - сказал лакей и вышел.

- Agora, Alan, não há um momento a perder. Como esta caixa pesa! Eu levo-lha. Traga as outras coisas.

- Ну, Алан, теперь за дело, нельзя терять ни минуты. Ого, какой тяжелый ящик! Я понесу его, а вы - все остальное.

Falava depressa e com modos autoritários. Campbell sentia-se dominado por ele. Saíram os dois juntos da sala.

Дориан говорил быстро и повелительным топом. Кэмпбел покорился. Они вместе вышли в переднюю. На верхней площадке Дориан достал из кармана ключ и отпер дверь. Но тут он словно прирос к месту, глаза его тревожно забегали, руки тряслись.

Quando chegaram ao último patamar, Dorian tirou a chave do bolso e fê-la girar na fechadura. Depois parou, e os seus olhos reflectiam uma certa inquietação. E recuou.

- Creio que não consigo entrar, Alan - disse, num murmúrio.

- Алан, я, кажется, не в силах туда войти, - пробормотал он.

- É-me indiferente. A sua presença não é necessária - disse Campbell, com frieza.

- Так не входите. Вы мне вовсе не нужны, - холодно отозвался Кэмпбел.

Дориан приоткрыл дверь, и ему бросилось в глаза освещенное солнцем ухмыляющееся лицо портрета. На полу валялось разорванное покрывало. Он вспомнил, что прошлой ночью, впервые за все эти годы, забыл укрыть портрет, и уже хотел было броситься к нему, поскорее его завесить, но вдруг в ужасе отпрянул.

Dorian só abriu a porta até meio. Ao fazê-lo, viu, à luz do sol, o olhar maldoso no rosto do seu retrato. À frente deste, caída no chão, estava a cortina rasgada. Lembrou-se então de que na noite anterior se esquecera, pela primeira vez na vida, de ocultar a fatídica tela. E quando ia avançar precipitadamente, recuou assustado.

Что это за отвратительная влага, красная и блестящая, выступила на одной руке портрета, как будто полотно покрылось кровавым потом? Какой ужас! Это показалось ему даже страшнее, чем неподвижная фигура, которая, как он знал, сидит тут же в комнате, навалившись на стол, - ее уродливая тень на залитом кровью ковре свидетельствовала, что она на том же месте, где была вчера.

O que seriam aquelas repugnantes gotas vermelhas que luziam, húmidas e cintilantes, numa das mãos, como se a tela ressumasse suor de sangue? Que horrendo era aquilo! Mais horrendo - assim lhe parecia naquele instante do que aquela coisa silenciosa que ele sabia que estava de bruços sobre a mesa, e cuja sombra grotesca e disforme projectada no tapete salpicado lhe permitia ver que não se movera, mas que ainda ali estava onde a deixara.

Дориан тяжело перевел дух и, шире открыв дверь, быстро вошел в комнату. Опустив глаза и отворачиваясь от мертвеца, в твердой решимости ни разу не взглянуть на него, он нагнулся, подобрал пурпурнозолотое покрывало и набросил его на портрет.

Respirou fundo, abriu a porta um pouco mais e, de olhos quase fechados e virando a cabeça, entrou rapidamente, decidido a não olhar, nem uma vez sequer, para o morto. Depois, debruçando-se, levantou do chão a cortina de ouro e púrpura e lançou-a por sobre o retrato.

Боясь оглянуться, он стоял и смотрел неподвижно на сложный узор вышитой ткани. Он слышал, как Кэмпбел внес тяжелый ящик, потом все остальные вещи, нужные ему. И Дориан неожиданно спросил себя, был ли Алан знаком с Бэзилом Холлуордом и, если да, то что они думали друг о друге?

Ficou ali parado, com medo de se voltar, de olhos fixos no emaranhado do desenho que estava à sua frente.

Ouviu Campbell a trazer para dentro do quarto a pesada caixa, e os ferros, e as outras coisas de que necessitava para a sua pavorosa tarefa. Começou a interrogar-se se ele e Basil Hallward se teriam alguma vez encontrado, e, se assim fora, que opinião teriam tido um do outro.

- Теперь уходите, - произнес за его спиной суровый голос. Он повернулся и поспешно вышел. Успел только заметить, что мертвец теперь посажен прямо, прислонен к спинке стула, и Кэмпбел смотрит в его желтое, лоснящееся лицо. Сходя вниз, он услышал, как щелкнул ключ в замке.

- Agora deixe-me só - disse, atrás de si, uma voz dura. Voltou-se e saiu apressadamente, apercebendo-se apenas de que o morto havia sido recostado na cadeira e que Campbell contemplava um rosto amarelecido e luzidio. Quando descia as escadas, ouviu a chave girar na fechadura.

Было уже гораздо позднее семи, когда Кэмпбел вернулся в библиотеку. Он был бледен, но совершенно спокоен.

Já passava muito das sete horas quando Campbell entrou na biblioteca. Estava pálido, mas absolutamente calmo.

- Я сделал то, чего вы требовали. А теперь прощайте навсегда. Больше я не хочу с вами встречаться.

- Fiz o que me pediu - disse entre-dentes. - E agora, adeus. Espero que jamais nos voltemos a ver!

- Вы спасли мне жизнь, Алан. Этого я никогда не забуду, - сказал Дориан просто.

- Salvou-me da desgraça, Alan. Não posso esquecer isso limitou-se a dizer Dorian.

Как только Кэмпбел ушел, Дориан побежал наверх. В комнате стоял резкий запах азотной кислоты. Мертвый человек, сидевший у стола, исчез.

Assim que Campbell saiu, subiu ao último andar. No quarto havia um cheiro horrível a ácido nítrico. Mas aquilo que estivera sentado à mesa desaparecera.