< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

Когда Дориан проснулся, было далеко за полдень. Его слуга уже несколько раз на цыпочках входил в спальню - посмотреть, не зашевелился ли молодой хозяин, и удивлялся тому, что он сегодня спит так долго. Наконец из спальни раздался звонок, и Виктор, бесшумно ступая, вошел туда с чашкой чаю и целой пачкой писем на подносе старого севрского фарфора. Он раздвинул зеленые шелковые портьеры на блестящей синей подкладке, закрывавшие три высоких окна.

Quando si svegliò mezzogiorno era passato da un pezzo. Il suo domestico era entrato più volte in camera, in punta di piedi, per vedere se si muoveva, chiedendosi per quale motivo il suo giovane padrone dormisse così a lungo. Finalmente il suo campanello squillò e Victor entrò pian piano, portando una tazza di tè e un mucchietto di lettere su un piccolo vassoio di Sèvres antico, e tirò le tende di satin oliva bordate di turchino che pendevano davanti alle tre finestre.

- Вы сегодня хорошо выспались, мосье, - сказал он c улыбкой.

- Monsieur ha dormito bene stamani - disse sorridendo.

- А который час, Виктор? - сонно спросил Дориан.

- Che ore sono, Victor? - chiede Dorian Gray, assonnato.

- L'una e un quarto, Monsieur.

- Четверть второго, мосье.

- Ого, как поздно! - Дориан сел в постели и, попивая чай, стал разбирать письма. Одно было от лорда Генри, его принес посыльный сегодня утром. После минутного колебания Дориан отложил его в сторону и бегло просмотрел остальные письма. Это были, как всегда, приглашения на обеды, билеты на закрытые вернисажи, программы благотворительных концертов и так далее - обычная корреспонденция, которой засыпают светского молодого человека в разгаре сезона. Был здесь и счет на довольно крупную сумму - за туалетный прибор чеканного серебра в стиле Людовика Пятнадцатого (счет этот Дориан не решился послать своим опекунам, людям старого закала, крайне отсталым, которые не понимали, что в наш век только бесполезные вещи и необходимы человеку), было и несколько писем от ростовщиков с Джерминстрит, в весьма учтивых выражениях предлагавших ссудить какую угодно сумму по первому требованию и за самые умеренные проценты.

Com'era tardi! Si tirò su a sedere e dopo aver sorseggiato un po' di tè guardò le lettere ad una ad una. Ce n'era una di Lord Henry, portata a mano quella mattina stessa. Esitò un momento, poi la mise da parte e aprì distrattamente le altre. Contenevano la solita collezione di biglietti, di inviti a pranzo o ad esposizioni private, di programmi di concerti di beneficenza e via dicendo, che durante la stagione piovono ogni mattina sui giovanotti del bel mondo. C'era un conto piuttosto grosso, per un servizio da toilette Louis Quinze d'argento cesellato, che non aveva ancora avuto il coraggio di mandare ai suoi tutori, i quali, gente all'antica, non si rendevano conto che viviamo in un'epoca nella quale le cose non necessarie costituiscono le nostre sole necessità; e c'erano molte comunicazioni, scritte in forma molto cortese, di usurai di Jermyn Street che offrivano di anticipare qualunque somma di denaro, in qualunque momento e a un tasso di interesse più che ragionevole.

Минут через десять Дориан встал и, накинув элегантный кашемировый халат, расшитый шелком, прошел в облицованную ониксом ванную комнату. После долгого сна холодная вода очень освежила его. Он, казалось, уже забыл обо всем, пережитом вчера. Только раздругой мелькнуло воспоминание, что он был участником какой-то необычайной драмы, но вспоминалось это смутно, как сон.

Dopo una decina di minuti si alzò, indossò una complicata veste da camera di lana del Kashmir ricamata in seta e passò nella stanza da bagno, con il pavimento d'onice. Dopo il lungo sonno l'acqua ghiacciata lo rinfrescò. Sembrava che avesse dimenticato tutto ciò che gli era capitato; ebbe un paio di volte la sensazione vaga di aver preso parte a una strana tragedia, ma la cosa aveva tutta l'irrealtà del sogno.

Одевшись, он прошел в библиотеку и сел за круглый столик у раскрытого окна, где для него был приготовлен легкий завтрак на французский манер. День стоял чудесный. Теплый воздух был насыщен пряными ароматами. В комнату влетела пчела и, жужжа, кружила над стоявшей перед Дорианом синей китайской вазой с желтыми розами. И Дориан чувствовал себя совершенно счастливым.

Dopo essersi vestito passò in biblioteca e si sedette davanti a una leggera colazione alla francese, apparecchiata su un tavolino rotondo vicino alla finestra aperta. Era una giornata incantevole e l'aria calda sembrava impregnata di spezie. Un'ape entrò a volo, ronzando intorno al vaso turchino che gli stava davanti, pieno di rose di un giallo sulfureo. Si sentiva perfettamente felice.

A un tratto l'occhio gli cadde sul paravento che aveva posto davanti al ritratto. Sussultò.

Но вдруг взгляд его остановился на экране, которым он накануне заслонил портрет, - и он вздрогнул.

- Troppo freddo per Monsieur? - chiese il servitore, mettendo in tavola una frittata. - Chiudo la finestra?

- Мосье холодно? - спросил лакей, подававший ему в эту минуту омлет.- Не закрыть ли окно? Дориан покачал головой.

Dorian scosse il capo. - Non ho freddo - mormorò.

- Нет, мне не холодно.

Так неужели же все это было на самом деле? И портрет действителБно изменился? Или это игра расстроенного воображения, и ему просто показалось, что злобное выражение сменило радостную улыбку на лице портрета? Ведь не могут же меняться краски на полотне! Какой вздор! Надо будет как-нибудь рассказать Бэзилу - это его изрядно позабавит!

Era vero? Il ritratto era davvero cambiato? Oppure era stata semplicemente la sua immaginazione a fargli vedere un'espressione di malvagità dove c'era invece un'espressione di gioia? Certo, una tela dipinta non poteva alterarsi: era una cosa assurda. Un giorno se ne sarebbe servito per raccontarla come una novella a Basil e farlo sorridere.

Eppure, com'era vivo il ricordo che aveva di tutta la storia!

Однако как живо помнится все! Сначала в полумраке, потом в ярком свете утра он увидел ее, эту черту жестокости, искривившую рот. И сейчас он чуть не со страхом ждал той минуты, когда лакей уйдет из комнаты. Он знал, что, оставшись один, не выдержит, непременно примется снова рассматривать портрет. И боялся узнать правду.

Когда лакей, подав кофе и папиросы, шагнул к двери, Дориану страстно захотелось остановить его. И не успела еще дверь захлопнуться, как он вернул Виктора. Лакей стоял, ожидая приказаний. Дориан с минуту смотрел на него молча.

Prima nella luce tenue del crepuscolo, poi nel chiarore dell'aurora, aveva visto quella sfumatura di crudeltà intorno alle labbra contratte. Ebbe quasi paura che il servitore uscisse dalla stanza; sapeva che appena rimasto solo avrebbe dovuto esaminare il ritratto e aveva terrore della certezza. Quando gli furono portati il caffè e le sigarette e l'uomo si girò per andarsene, provò un desiderio furioso di dirgli di restare; e quando la porta stava chiudendosi dietro di lui lo chiamò. Il domestico si fermò in attesa di ordini.

Dorian lo guardò per un attimo. Disse, con un sospiro: - Victor, non sono in casa per nessuno.

- Кто бы ни пришел, меня нет дома, Виктор, - сказал он наконец со вздохом. Лакей поклонился и вышел.

L'uomo si ritirò con un inchino.

Тогда Дориан встал изза стола, закурил папиросу и растянулся на кушетке против экрана, скрывавшего портрет. Экран был старинный, из позолоченной испанской кожи с тисненым, пестро раскрашенным узором в стиле Людовика Четырнадцатого. Дориан пристально всматривался в него, спрашивая себя, доводилось ли этому экрану когда-нибудь прежде скрывать тайну человеческой жизни.

Egli allora si alzò da tavola, accese una sigaretta e si lasciò cadere su un divano ampiamente fornito di cuscini collocato di fronte al paravento. Questo era antico, di cuoio dorato spagnolo, pressato e lavorato con un disegno stile Luigi Quattordicesimo piuttosto complicato. Lo esaminò con curiosità e si chiese se avesse mai nascosto prima di allora il segreto di una vita umana.

Что же - отодвинуть его? А не лучше ли оставить на месте? Зачем узнавать? Будет ужасно, если все окажется правдой. А если нет, - так незачем и беспокоиться.

Ну а если по роковой случайности чей-либо посторонний глаз заглянет за этот экран и увидит страшную перемену? Как быть, если Бэзил Холлуорд придет и захочет взглянуть на свою работу? А Бэзил непременно захочет... Нет, портрет во что бы то ни стало надо рассмотреть еще раз - и немедленно. Нет ничего тягостнее мучительной неизвестности.

Doveva spostarlo? e perché non lasciarlo dov'era? a che serviva sapere? Se la cosa era vera, era terribile; e se non era vera, perché preoccuparsene? E se, per un caso o per qualche possibilità ancora più funesta, occhi diversi dai suoi, spiando dietro il paravento, avessero visto quell'orribile cambiamento? Che cosa avrebbe fatto se Basil Hallward fosse venuto e gli avesse chiesto di vedere il suo quadro? Basil l'avrebbe fatto certamente. No; bisognava esaminare la cosa, e subito: tutto era preferibile a quel tremendo stato di incertezza.

Дориан встал и запер на ключ обе двери. Он хотел, по крайней мере, быть один, когда увидит свой позор! Он отодвинул в сторону экран и стоял теперь лицом к лицу с самим собой.

Si alzò e chiuse tutte e due le porte; almeno così sarebbe stato solo a contemplare la maschera della sua vergogna. Poi spostò il paravento e vide se stesso, faccia a faccia. Era perfettamente vero: il ritratto si era alterato.

Да, сомнений быть не могло: портрет изменился.

Позднее Дориан частои всякий раз с немалым удивлением - вспоминал, что в первые минуты он смотрел на портрет с почти объективным интересом. Казалось невероятным, что такая перемена может произойти, - а между тем она была налицо. Неужели же есть какое-то непостижимое сродство между его душой и химическими атомами, образующими на полотне формы и краски? Возможно ли, что эти атомы отражают на полотне все движения души, делают ее сны явью? Или тут кроется иная, еще более страшная причина?

Задрожав при этой мысли, Дориан отошел и снова лег на кушетку. Отсюда он с ужасом, не отрываясь, смотрел на портрет.

Gli tornò in mente più tardi, e sempre con sua grande meraviglia, che all'inizio si era trovato intento a contemplare il ritratto con un senso di interessamento quasi scientifico. Che si fosse verificato un mutamento simile era cosa incredibile; e tuttavia era un fatto. Esisteva qualche sottile affinità tra gli atomi chimici che sulla tela si erano trasformati in forme e colori e l'anima che era dentro di lui?

Era possibile che quelli traducessero in realtà ciò che questa pensava? che rendessero vero ciò che questa sognava? Oppure c'era qualche altra ragione, ancora più terribile? Rabbrividì, si sentì atterrito e, tornato al divano, vi si distese, guardando il ritratto con un orrore frammisto a nausea.

Утешало его только сознание, что коечему портрет уже научил его. Он помог ему понять, как несправедлив, как жесток он был к Сибиле Вэйн. Исправить это еще не поздно. Сибила станет его женой. Его эгоистичная и, быть может, надуманная любовь под ее влиянием преобразится в чувство более благородное, и портрет, написанный Бэзилом, всегда будет указывать ему путь в жизни, руководить им, как одними руководит добродетель, другими - совесть и всеми людьми - страх перед богом. В жизни существуют наркотики против угрызений совести, средства, усыпляющие нравственное чутье. Но здесь перед его глазами - видимый символ разложения, наглядные последствия греха. И всегда будет перед ним это доказательство, что человек способен погубить собственную душу.

Aveva peraltro la sensazione che questo avesse fatto qualche cosa per lui: gli aveva dato la coscienza dell'ingiustizia, della crudeltà con cui si era comportato con Sybil Vane. Non era troppo tardi per riparare. Sybil poteva ancora essere sua moglie; il suo amore irreale ed egoistico avrebbe ceduto a influenze di tipo più elevato, si sarebbe trasformato in una passione più nobile; e il suo ritratto dipinto da Basil Hallward gli avrebbe fatto da guida nella vita, sarebbe stato per lui quello che per alcuni è la santità, per altri la coscienza e per noi tutti il timore di Dio.

Esistevano dei sedativi per il rimorso, delle droghe capaci di addormentare il senso morale; ma qui c'era un simbolo visibile della degradazione provocata dal peccato, un segno sempre presente della rovina che gli uomini attirano sulla loro anima.

Пробило три часа, четыре. Прошло еще полчаса, а Дориан не двигался с места. Он пытался собрать воедино алые нити жизни, соткать из них какой-то узор, отыскать свой путь в багровом лабиринте страстей, где он блуждал. Он не знал, что думать, что делать. Наконец он подошел к столу и стал писать пылкое письмо любимой девушке, в котором молил о прощении и называл себя безумцем. Страницу за страницей исписывал он словами страстного раскаяния и еще более страстной муки. В самобичевании есть своего рода сладострастие. И когда мы сами себя виним, мы чувствуем, что никто другой не вправе более винить нас. Отпущение грехов дает нам не священник, а сама исповедь. Написав это письмо Сибиле, Дориан уже чувствовал себя прощенным.

Sonarono le tre, poi le quattro; la mezza fece squillare la sua doppia suoneria; ma Dorian Gray non si muoveva. Provava a raccogliere i fili scarlatti della vita e a intesserli in un disegno; a trovare la strada nel labirinto sanguigno di passione nel quale stava vagando. Non sapeva né cosa fare né cosa pensare.

Finalmente andò alla scrivania e scrisse una lettera appassionata alla fanciulla che aveva amato, implorandone il perdono e accusando se stesso di follia. Coprì una pagina dopo l'altra di parole ardenti di pentimento e di ancora più ardenti parole di dolore. Rimproverare noi stessi è un lusso.

Quando ci biasimiamo da soli abbiamo la sensazione che nessun altro abbia il diritto di biasimarci.

Non è il sacerdote ad assolverci, ma la confessione.

Quando ebbe finito la lettera Dorian si sentì perdonato.

Неожиданно постучали в дверь, и он услышал голос лорда Генри.

- Дориан, мне необходимо вас увидеть. Впустите меня сейчас же! Что это вы вздумали запираться?

All'improvviso bussarono alla porta e fuori si sentì la voce di Lord Henry: - Caro figliolo, bisogna che ti veda. Lasciami entrare subito. Non posso tollerare che tu ti rinchiuda in questo modo.

Дориан сначала не отвечал и не трогался с места. Но стук повторился, еще громче и настойчивее. Он решил, что, пожалуй, лучше впустить лорда Генри. Надо объяснить ему, что он, Дориан, отныне начнет новую жизнь. Он не остановится и перед ссорой с Гарри или даже перед окончательным разрывом, если это окажется неизбежным.

Он вскочил, поспешно закрыл портрет экраном и только после этого отпер дверь.

In un primo tempo Dorian non rispose, anzi rimase perfettamente immobile. I colpi alla porta continuavano, si facevano più forti.

In fondo, era meglio far entrare Lord Henry e spiegargli la vita nuova che si era proposto di condurre, litigare con lui se il litigio diventava necessario, rompere con lui se la rottura era inevitabile. Balzò in piedi, tirò frettolosamente il paravento davanti al ritratto e aprì.

- Ужасно все это неприятно, Дориан, - сказал лорд Генри, как только вошел.- Но вы старайтесь поменьше думать о том, что случилось.

- Dorian - disse Lord Henry entrando, - sono profondamente addolorato di tutto questo; ma tu non devi pensarci troppo.

- Parli di Sybil Vane? - chiese il giovane.

- Вы хотите сказать - о Сибиле Вэйн?спросил Дориан.

- Да, конечно.Лорд Генри сел и стал медленно снимать желтые перчатки.- Вообще говоря, это ужасно, но вы не виноваты. Скажите... вы после спектакля ходили к ней за кулисы? - Да.

- Я так и думал. И вы поссорились?

- Sì, naturalmente - rispose Lord Henry, sedendosi e sfilandosi lentamente i guanti gialli. - E' terribile, da un certo punto di vista, ma non è colpa tua. Dimmi: sei andato a vederla in palcoscenico dopo la rappresentazione?

- Sì.

- Ne ero sicuro. Le hai fatto una scenata?

- Я был жесток, Гарри, бесчеловечно жесток! Но сейчас все уже в порядке. Я не жалею о том, что произошло, - это помогло мне лучше узнать самого себя.

- Sono stato brutale, Harry, assolutamente brutale; ma ora tutto è a posto. Non rimpiango niente di quello che è accaduto; è servito a farmi conoscere meglio me stesso.

- Я очень, очень рад, Дориан, что вы так отнеслись к этому. Я боялся, что вы терзаетесь угрызениями совести и в отчаянии рвете на себе свои золотые кудри.

- Ah, Dorian, come sono contento che tu la prenda in questo modo!

Temevo di trovarti affogato nei rimorsi e nell'atto di strapparti quei bei capelli ricci.

- Через все это я уже прошел, - отозвался Дориан, с улыбкой тряхнув головой.- И сейчас я совершенно счастлив. Вопервых, я понял, что такое совесть. Это вовсе не то, что вы говорили, Гарри. Она - самое божественное в нас. И вы не смейтесь больше над этим - по крайней мере, при мне. Я хочу быть человеком с чистой совестью. Я не могу допустить, чтобы душа моя стала уродливой.

- Sono passato attraverso tutto questo - disse Dorian, facendo oscillare la testa con un sorriso. - Ora sono perfettamente felice. Per cominciare, ora so che cosa sia la coscienza. Non è quello che mi avevi detto; è la cosa più divina che sia in noi.

Non fartene più beffe, Harry, almeno davanti a me. Io voglio essere buono; non posso sopportare l'idea che la mia anima sia ripugnante.

- Какая прекрасная эстетическая основа нравственности, Дориан! Поздравляю вас. А с чего же вы намерены начать?

- Dal punto di vista artistico, questo costituisce un magnifico fondamento per l'etica, Dorian, e me ne congratulo con te. Ma come pensi di cominciare?

- С женитьбы на Сибиле Вэйн.

- Sposando Sybil Vane.

- На Сибиле Вэйн! - воскликнул лорд Генри, вставая и в величайшем ' удивлении и замешательстве глядя на Дориана.- Дорогой мой, но она...

- Sposando Sybil Vane? - gridò Lord Henry, balzando in piedi e guardandolo, stupito e perplesso. - Ma, caro Dorian. . .

- Ах, Гарри, знаю, что вы хотите сказать: какую-нибудь гадость о браке. Не надо! Никогда больше не говорите мне таких вещей. Два дня тому назад я просил Сибилу быть моей женой. И я своего слова не нарушу. Она будет моей женой.

- Sì, Harry, so che cosa stai per dire: qualche cosa di terribile sul matrimonio. Non dirla. Non dirmi mai più cose di quel tipo.

Due giorni fa ho chiesto a Sybil di sposarmi e non mancherò alla mia parola. Sybil sarà mia moglie.

- Вашей женой? Дориан! Да разве вы не получили моего письма? Я его написал сегодня утром, и мой слуга отнес его вам.

- Tua moglie? Dorian... ma non hai ricevuto la mia lettera? L'ho scritta stamattina e te l'ho fatta portare dal mio servitore.

- Письмо? Ах да... Я его еще не читал, Гарри. Боялся найти в нем что-нибудь такое, что мне будет не по душе. Вы своими эпиграммами кромсаете жизнь на куски.

- La tua lettera? oh, sì, mi ricordo. Non l'ho ancora letta, Harry. Temevo che ci fosse qualche cosa che non mi sarebbe piaciuta. Tu, coi tuoi epigrammi, tagli la vita a pezzetti.

- Allora non sai niente?

- Che cosa vuoi dire?

- Так вы ничего еще не знаете?

- О чем?

Лорд Генри прошелся по комнате, затем, сев рядом с Дорианом, крепко сжал его руки в своих.

- Дориан, в письме я... не пугайтесь... я вам сообщал, что Сибила Вэйн... умерла.

Lord Henry attraversò la stanza, si sedette vicino a Dorian Gray, gli prese le mani e le tenne strette tra le sue. Dorian disse, - la mia lettera - non ti spaventare - era per dirti che Sybil Vane è morta.

Горестный крик вырвался у Дориана. Он вскочил и высвободил руки из рук лорда Генри.

Un grido di strazio uscì dalle labbra del giovane, che balzò in piedi, strappando le mani dalla stretta di Lord Henry. - Morta!

- Умерла! Сибила умерла! Неправда! Это ужасная ложь! Как вы смеете лгать мне!

Sybil è morta! Non è vero. E' un'orrenda menzogna. Come osi dire una simile cosa?

- Это правда, Дориан, - сказал лорд Генри серьезно.- Об этом сообщают сегодня все газеты. Я вам писал, чтобы вы до моего прихода никого не принимали. Наверное, будет следствие, и надо постараться, чтобы вы не были замешаны в этой истории. В Париже подобные истории создают человеку известность, но в Лондоне у людей еще так много предрассудков. Здесь никак не следует начинать свою карьеру со скандала. Скандалы приберегают на старость, когда бывает нужно подогреть интерес к себе. Надеюсь, в театре не знали, кто вы такой? Если нет, тогда все в порядке. Видел кто-нибудь , как вы входили в уборную Сибилы? Это очень важно.

- E' verissimo, Dorian - disse Lord Henry, con voce grave. - E' su tutti i giornali di stamani. Ti avevo scritto per pregarti di non vedere nessun altro prima di me. Naturalmente ci dovrà essere un'inchiesta e tu non devi esservi coinvolto. A Parigi una storia di questo genere mette alla moda un uomo, ma a Londra la gente è piena di preconcetti. Qui non si deve fare il proprio "début" con uno scandalo; è una cosa da tener riservata per rendere interessante la propria vecchiaia. Spero che al teatro non sappiano il tuo nome; se non lo sanno siamo a posto. C'è qualcuno che ti abbia visto andare nel suo camerino? Questo è un punto importante.

Дориан некоторое время не отвечал - он обомлел от ужаса. Наконец пробормотал, запинаясь, сдавленным голосом:

- Вы сказали - следствие? Что это значит? Разве Сибила... Ох, Гарри, я этого не вынесу!.. Отвечайте скорее! Скажите мне все!

Dorian non rispose per qualche momento; era paralizzato dall'orrore. Finalmente balbettò, con voce soffocata: - Harry, hai detto un'inchiesta? Che hai voluto dire? Forse Sybil...? Oh, Harry, questo non posso sopportarlo! Su, sbrigati, dimmi subito tutto.

- Не приходится сомневаться, Дориан, что это не просто несчастный случай, но надо, чтобы публика так думала. А рассказывают вот что: когда девушка в тот вечер уходила с матерью из театра - кажется, около половины первого, она вдруг сказала, что забыла что-то наверху. Ее некоторое время ждали, но она не возвращалась. В конце концов ее нашли мертвой на полу в уборной. Она по ошибке проглотила какое-то ядовитое снадобье, которое употребляют в театре для гримировки. Не помню, что именно, но в него входит не то синильная кислота, не то свинцовые белила. Вернее всего, синильная кислота, так как смерть наступила мгновенно.

- Sono sicurissimo che non si tratta di una disgrazia, ma è così che bisogna presentare la cosa al pubblico. A quanto pare, verso mezzanotte e mezzo, quando stava andandosene dal teatro con la madre, disse che aveva dimenticato qualche cosa di sopra. La aspettarono per un po', ma lei non tornò giù. Finirono col trovarla morta, distesa sul pavimento del camerino. Aveva ingoiato qualche cosa per errore, una cosa terribile che adoperano nei teatri; non so che cosa fosse, ma deve contenere dell'acido prussico oppure della biacca. Credo che ci sia dell'acido prussico, perché sembra che la morte sia stata istantanea.

- E' terribile, Harry, è terribile! - gridò il ragazzo.

- Боже, боже, какой ужас! - простонал Дориан.

- Да... Это поистине трагедия, но нельзя, чтобы вы оказались в нее замешанным... Я читал в "Стандарде", что Сибиле Вэйн было семнадцать лет. А на вид ей можно было дать еще меньше. Она казалась совсем девочкой, притом играла еще так неумело. Дориан, не принимайте этого близко к сердцу! Непременно поезжайте со мной обедать, а потом мы с вами заглянем в оперу. Сегодня поет Патти, и весь свет будет в театре. Мы зайдем в ложу моей сестры. Сегодня с нею приедут несколько эффектных женщин.

- Sì, certamente è una vera tragedia; tu però non devi esserci coinvolto. Ho visto sullo Standard che aveva diciassette anni; io l'avrei creduta anche più giovane; aveva l'aria di una bambina e sapeva recitare così poco. Dorian, questa storia non ti deve sconvolgere i nervi. Vieni a pranzo con me, e dopo faremo una capatina all'Opera; canta la Patti e tutti ci saranno. Puoi venire nel palco di mia sorella; ci saranno delle belle donne con lei.

- Значит, я убил Сибилу Вэйн, - сказал Дориан Грей словно про себя.- Все равно что перерезал ей ножом горло. И, несмотря на это, розы все так же прекрасны, птицы все так же весело поют в моем саду. А сегодня вечером я обедаю с вами и поеду в оперу, потом куда-нибудь ужинать... Как необычайна и трагична жизнь! Прочти я все это в книге, Гарри, я, верно, заплакал бы. А сейчас, когда это случилось на самом деле и случилось со мной, я так потрясен, что и слез нет. Вот лежит написанное мною страстное любовное письмо, первое в жизни любовное письмо. Не странно ли, что это первое письмо я писал мертвой? Хотел бы я знать, чувствуют они что-нибудь , эти безмолвные, бледные люди, которых мы называем мертвецами? Сибила!.. Знает ли она все, может ли меня слышать, чувствовать что-нибудь ? Ах, Гарри, как я ее любил когдато! Мне кажется сейчас, что это было много лет назад. Тогда она была для меня всем на свете. Потом наступил этот страшный вечер - неужели он был только вчера? - когда она играла так скверно, что у меня сердце чуть не разорвалось. Она мне потом все объяснила. Это было так трогательно... но меня ничуть не тронуло, и я назвал ее глупой. Потом случилось коечто... не могу вам рассказать что, но это было страшно. И я решил вернуться к Сибиле. Я понял, что поступил дурно... А теперь она умерла... Боже, боже! Гарри, что мне делать? Вы не знаете, в какой я опасности! И теперь некому удержать меня от падения. Она могла бы сделать это. Она не имела права убивать себя. Это эгоистично!

- Dunque io ho assassinato Sybil Vane - disse Dorian Gray, quasi parlando a se stesso; - l'ho assassinata esattamente come se l'avessi scannata con un coltello. Ma le rose non sono meno belle per questo, gli uccelli non cantano meno felici nel mio giardino e stasera devo pranzare con te, poi andare all'Opera e poi, credo, cenare in qualche posto. Che cosa straordinariamente drammatica è la vita! Se avessi letto tutto questo in un libro, credo, Harry, che ci avrei pianto. Ora che è veramente accaduto, e accaduto a me, la cosa mi pare troppo meravigliosa per poterne piangere.

Questa è la prima lettera d'amore appassionata che io abbia scritto in vita mia; è strano che la mia prima lettera d'amore e di passione abbia dovuto essere indirizzata a una fanciulla morta.

Mi chiedo se quegli esseri bianchi e taciturni che noi chiamiamo morti possono sentire qualche cosa. Sybil può sentire, sapere, ascoltare? Oh, Harry, come l'amavo, una volta! Ora mi sembra che siano passati degli anni. Era tutto per me, e poi arrivò quella tremenda serata; fu davvero solo ieri sera? quando recitò così male, quando mi sembrò che il cuore mi si spezzasse. Lei mi spiegò tutto; era una cosa patetica, ma io non fui affatto commosso. La credetti superficiale. All'improvviso capitò una cosa che mi spaventò; non posso dirti che cosa, ma è terribile. Dissi che sarei tornato da lei, sentii che avevo agito male, e ora lei è morta. Mio Dio, mio Dio! che devo fare, Harry? Tu non sai in quale pericolo mi trovo e non c'è niente che mi possa guidare. Lei avrebbe potuto farlo.

Non aveva il diritto di uccidersi: è stata egoista.

- Милый Дориан, - отозвался лорд Генри, доставая папиросу из портсигара.- Женщина может сделать мужчину праведником только одним способом: надоесть ему так, что он утратит всякий интерес к жизни. Если бы вы женились на этой девушке, вы были бы несчастны. Разумеется, вы обращались бы с ней хорошо, - это всегда легко, если человек тебе безразличен. Но она скоро поняла бы, что вы ее больше не любите. А когда женщина почувствует, что ее муж равнодушен к ней, она начинает одеваться слишком кричаще и безвкусно или у нее появляются очень нарядные шляпки, за которые платит чужой муж. Не говоря уже об унизительности такого неравного брака, который я постарался бы не допустить, - я вас уверяю, что при всех обстоятельствах ваш брак с этой девушкой был бы крайне неудачен.

- Mio caro Dorian - rispose Lord Henry, prendendo una sigaretta dall'astuccio e tirando fuori una scatola da fiammiferi laminata d'oro, - c'è un solo modo con il quale una donna può trasformare un uomo, e cioè annoiandolo così totalmente da fargli perdere qualunque possibile interesse alla vita.

Se tu avessi sposato quella ragazza saresti stato molto infelice. Naturalmente l'avresti trattata bene; è sempre facile essere gentili verso le persone di cui non c'importa niente. Ma lei si sarebbe accorta ben presto della tua assoluta indifferenza per lei, e quando una donna fa questa scoperta riguardo al proprio marito o diventa terribilmente goffa oppure si mette a portare dei cappellini elegantissimi che il marito di qualche altra donna deve pagare.

Tutto questo per non parlare dell'errore sociale, che sarebbe stato umiliante e che io, naturalmente, non avrei consentito; ma ti assicuro che in ogni caso tutta la storia si sarebbe risolta in un fallimento completo.

- Пожалуй, вы правы, - пробормотал Дориан. Он был мертвеннобледен и беспокойно шагал из угла в угол.- Но я считал, что обязан жениться. И не моя вина, если эта страшная драма помешала мне выполнить долг. Вы как-то сказали, что над благими решениями тяготеет злой рок: они всегда принимаются слишком поздно. Так случилось и со мной.

- Ammettiamolo pure - mormorò il giovine, passeggiando su e giù per la stanza, terribilmente pallido; - ma io credevo che fosse mio dovere. Non è colpa mia se questa terribile tragedia mi ha impedito di fare quello che era giusto che facessi. Mi ricordo che tu hai detto una volta che c'è una fatalità che perseguita i buoni proponimenti, e è che questi arrivano troppo tardi. Così, senza dubbio, è capitato ai miei.

- Благие намерения - попросту бесплодные попытки идти против природы. Порождены они бывают всегда чистейшим самомнением, и ничего ровно из этих попыток не выходит. Они только дают нам иногда блаженные, но пустые ощущения, которые тешат людей слабых. Вот и все. Благие намерения - это чеки, которые люди выписывают на банк, где у них нет текущего счета.

- I buoni proponimenti sono vani tentativi di intervenire nelle leggi scientifiche. La loro origine è pura vanità e il loro risultato è assolutamente zero. Ogni tanto ci procurano il lusso di qualcuna di quelle sterili emozioni che hanno un certo fascino per gli esseri deboli. Ecco tutto quello che se ne può dire. Sono come assegni che gli uomini emettono su una banca presso la quale non hanno un conto corrente.

- Гарри, - воскликнул Дориан Грей, подходя и садясь рядом с лордом Генри.- Почему я страдаю не так сильно, как хотел бы? Неужели у меня нет сердца? Как вы думаете?

- Harry - esclamò Dorian Gray venendo a sedersi accanto a lui, perché non riesco a sentire questa tragedia così profondamente come vorrei? Non credo di essere senza cuore; tu lo credi?

- Назвать вас человеком без сердца никак нельзя после всех безумств, которые вы натворили за последние две недели, - ответил лорд Генри, ласково и меланхолически улыбаясь.

Дориан нахмурил брови.

- Hai fatto troppe sciocchezze durante gli ultimi quindici giorni, Dorian, per avere il diritto di darti questo nome rispose Lord Henry col suo sorriso dolce e melanconico.

- Мне не нравится такое объяснение, Гарри. Но я рад, что вы меня не считаете бесчувственным. Я не такой, знаю, что не такой! И все же - то, что случилось, не подействовало на меня так, как должно было бы подействовать. Оно для меня - как бы необычайная развязка какой-то удивительной пьесы. В нем - жуткая красота греческой трагедии, трагедии, в которой я сыграл видную роль, но которая не ранила моей души.

Il giovine si imbronciò.

- Questa spiegazione non mi piace, Harry, ma sono felice che tu non mi creda senza cuore. Non sono senza cuore, so di non esserlo; però devo ammettere che questa storia che è accaduta non mi colpisce come dovrebbe. Mi sembra semplicemente lo scioglimento di un meraviglioso dramma; c'è in essa tutta la bellezza terribile di una tragedia greca, una tragedia nella quale io ho avuto gran parte, ma che non mi ha ferito.

- Это любопытное обстоятельство, - сказал лорд Генри. Ему доставляло острое наслаждение играть на бессознательном эгоизме юноши.- Да, очень любопытное. И, думаю, объяснить это можно вот как: частенько подлинные трагедии в жизни принимают такую неэстетическую форму, что оскорбляют нас своим грубым неистовством, крайней нелогичностью и бессмысленностью, полным отсутствием изящества. Они нам претят, как все вульгарное. Мы чуем в них одну лишь грубую животную силу и восстаем против нее. Но случается, что мы в жизни наталкиваемся на драму, в которой есть элементы художественной красоты. Если красота эта - подлинная, то драматизм события нас захватывает. И мы неожиданно замечаем, что мы уже более не действующие лица, а только зрители этой трагедии. Или, вернее, то и другое вместе. Мы наблюдаем самих себя, и самая необычайность такого зрелища нас увлекает. Что, в сущности, произошло? Девушка покончила с собой изза любви к вам. Жалею, что в моей жизни не было ничего подобного. Я тогда поверил бы в любовь и вечно преклонялся бы перед нею. Но все, кто любил меня, - таких было не очень много, но они были, - упорно жили и здравствовали еще много лет после того, как я разлюбил их, а опи - меня. Эти женщины растолстели, стали скучны и несносны. Когда мы встречаемся, они сразу же ударяются в воспоминания. Ах, эта ужасающая женская память, что за наказание! И какую косность, какой душевный застой она обличает! Человек должен вбирать в себя краски жизни, но никогда не помнить деталей. Детали всегда банальны.

- Придется посеять маки в моем саду, - со вздохом промолвил Дориан.

- La questione è interessante - disse Lord Henry, che provava un piacere squisito nel giocare con l'egoismo inconscio del ragazzo; - la questione è estremamente interessante. Penso che la vera spiegazione sia questa. Succede spesso che le vere tragedie della vita accadano in modo tanto poco artistico che la loro violenza cruda, la loro assoluta incoerenza, la loro assurda mancanza di significato, la loro totale assenza di stile ci urtano. L'effetto che producono su di noi è lo stesso che produce la volgarità; ci danno l'impressione della pura forza bruta e noi ci ribelliamo. A volte però nelle nostre vite avviene una tragedia che ha in sé elementi artistici di bellezza. Se questi elementi esistono per davvero, tutta la storia risveglia in noi il senso dell'effetto drammatico. Ci accorgiamo di colpo di non essere più attori, ma spettatori del dramma; o, per dire meglio, l'una e l'altra cosa.

Stiamo a guardare noi stessi e la meraviglia dello spettacolo basta ad entusiasmarci. In questo caso, che cosa è veramente successo? Una persona si è uccisa per amor tuo. Vorrei aver provato una simile esperienza; mi avrebbe reso innamorato dell'amore per tutto il resto dei miei giorni. Le persone che mi hanno adorato (non moltissime, ma qualcuna ce n'è stata) hanno sempre insistito nel voler continuare a vivere molto tempo dopo che io avevo smesso di voler bene a loro o loro di voler bene a me. Sono diventate grasse e noiose e quando le incontro si lanciano subito nei ricordi. Com'è tremenda la memoria delle donne! Che cosa spaventosa, e quale completo ristagno intellettuale rivela! Si deve assorbire il colore della vita; ma non si dovrebbe mai ricordarne i dettagli, che sono sempre volgari.

- В этом нет необходимости, - возразил его собеседник.- У жизни маки для нас всегда наготове. Правда, порой мы долго не можем забыть. Я когда-то в течение целого сезона носил в петлице только фиалкиэто было нечто вроде траура по любви, которая не хотела умирать. Но в конце концов она умерла. Не помню, что ее убило. Вероятно, обещание любимой женщины пожертвовать для меня всем на свете. Это всегда страшная минута: она внушает человеку страх перед вечностью. Так вот, можете себе представить, - на прошлой неделе на обеде у леди Хэмпшайр моей соседкой за столом оказалась эта самая дама, и она во что бы то ни стало хотела начать все сначала, раскопать прошлое и расчистить дорогу будущему. Я похоронил этот роман в могиле под асфоделями, а она снова вытащила его на свет божий и уверяла меня, что я разбил ей жизнь. Должен констатировать, что за обедом она уписывала все с чудовищным аппетитом, так что я за нее ничуть не тревожусь. Но какова бестактность! Какое отсутствие вкуса! Ведь вся прелесть прошлого в том, что оно - прошлое. А женщины никогда не замечают, что занавес опустился. Им непременно подавай шестой акт! Они желают продолжать спектакль, когда всякий интерес к нему уже пропал. Если бы дать им волю, каждая комедия имела бы трагическую развязку, а каждая трагедия перешла бы в фарс. Женщины в жизни - прекрасные актрисы, но у них нет никакого артистического чутья. Вы оказались счастливее меня, Дориан. Клянусь вам, ни одна из женщин, с которыми я был близок, не сделала бы. изза меня того, что сделала изза вас Сибила Вэйн. Обыкновенные женщины всегда утешаются. Одни - тем, что носят сентиментальные цвета. Не доверяйте женщине, которая, не считаясь со своим возрастом, носит платья цвета mauve или в тридцать пять лет питает пристрастие к розовым лентам: это, несомненно, женщина с прошлым. Другие неожиданно открывают всякие достоинства в своих законных мужьях - и это служит им великим утешением. Они выставляют напоказ свое супружеское счастье, как будто оно - самый соблазнительный адюльтер. Некоторые ищут утешения в религии. Таинства религии имеют для них всю прелесть флирта - так мне когда-то сказала одна женщина, и я этому охотно верю. Кроме того, ничто так не льстит женскому тщеславию, как репутация грешницы. Совесть делает всех нас эгоистами... Да, да, счету нет утешениям, которые находят себе женщины в наше время. А я не упомянул еще о самом главном...

- Dovrò seminare dei papaveri nel mio giardino - sospirò Dorian.

- Non è necessario - replicò il suo compagno. - La vita porta sempre dei papaveri in mano. Certo, ogni tanto le cose vanno per le lunghe. Una volta, per tutta una stagione io non portai che violette, come forma di lutto artistico per un romanzo che non voleva morire. Però finalmente morì e non ricordo più che cosa l'abbia ucciso: credo che sia stata la proposta di lei di sacrificare a me il mondo intero. Quello è sempre un momento tremendo, che ti riempie del terrore dell'eternità.

Orbene, mi vuoi credere? La settimana scorsa, in casa di Lady Hampshire, mi trovai seduto a pranzo vicino alla signora in questione e lei si ostinò a ricapitolare tutta la storia, riesumando il passato e scrutando l'avvenire. Io avevo sepolto il mio romanzo in una aiuola di asfodeli: lei lo riportò alla luce e mi assicurò che avevo rovinato la sua vita. Sono costretto a dichiarare che la cosa non suscitò in me la minima ansietà, dato che la vedevo mangiare enormemente a pranzo; ma che mancanza di gusto dimostrò!

Il passato non ha che un solo fascino, quello di essere passato; ma le donne non sanno mai quando il sipario è calato: vorrebbero sempre che ci fosse un sesto atto e non appena l'interesse del dramma è completamente esaurito propongono che continui. Se le si lasciasse fare, ogni commedia avrebbe un finale tragico e ogni tragedia finirebbe in farsa. Sono deliziosamente artificiali, ma non hanno il senso dell'arte. Tu sei più fortunato di me. Ti assicuro, Dorian, che non una delle donne che ho conosciuto avrebbe fatto per me quello che Sybil Vane ha fatto per te. Le donne comuni si consolano sempre. Alcune ci riescono adottando dei colori sentimentali. Diffida sempre di una donna che si veste di viola, qualunque sia la sua età, oppure di una donna che a trentacinque anni ama i nastri rosa: significa sempre che hanno una storia. Ce ne sono altre che trovano un grande conforto nello scoprire improvvisamente le buone qualità dei loro mariti e che ti sventolano in faccia la loro felicità coniugale come se fosse il più affascinante dei peccati. Altre si consolano con la religione.

Una donna mi diceva una volta che i misteri di questa hanno tutto l'incanto di un flirt, e io lo capisco benissimo. E poi, non c'è niente che ci renda più vanitosi che il sentirci chiamare peccatori; la coscienza ci rende tutti quanti egoisti. Davvero, le consolazioni che le donne trovano nella vita moderna sono infinite; anzi, non ho citato la più importante di tutte.

- E sarebbe, Harry? - disse distrattamente il ragazzo.

- О чем, Гарри? - спросил Дориан рассеянно.

- Oh, la consolazione più ovvia: portare via l'ammiratore a un'altra quando hanno perso il proprio.

- Ну, как же! Самое верное утешение - отбить поклонника у другой, когда теряешь своего. В высшем свете это всегда реабилитирует женщину. Подумайте, Дориан, как непохожа была Сибила Вэйн на тех женщин, каких мы встречаем в жизни! В ее смерти есть что-то удивительно прекрасное. Я рад, что живу в эпоху, когда бывают такие чудеса. Они вселяют в нас веру в существование настоящей любви, страсти, романтических чувств, над которыми мы привыкли только подсмеиваться.

Questa è una cosa che nella buona società imbianca sempre una donna. Veramente, Dorian, come doveva essere diversa Sybil Vane da tutte le donne che si incontrano! Per me c'è qualcosa di realmente bello nella sua morte. Mi fa piacere vivere in un secolo nel quale accadono miracoli come questo. Ci fanno credere alla realtà delle cose sulle quali tutti scherziamo: romanzi, passione, amore.

- Tu dimentichi che io sono stato terribilmente crudele con lei.

- Я был страшно жесток с ней. Это вы забываете.

- Пожалуй, жестокость, откровенная жестокость женщинам милее всего: в них удивительно сильны первобытные инстинкты. Мы им дали свободу, а они все равно остались рабынями, ищущими себе господина. Они любят покоряться... Я уверен, что вы были великолепны. Никогда не видел вас в сильном гневе, но представляю себе, как вы были интересны! И, наконец, позавчера вы мне сказали одну вещь... тогда я подумал, что это просто ваша фантазия, а сейчас вижу, что вы были абсолютно правы, и этим все объясняется.

- Temo che le donne apprezzino la crudeltà, la crudeltà perfetta, più di qualsiasi altra cosa. I loro istinti sono mirabilmente primitivi. Noi le abbiamo emancipate, ma loro sono rimaste, come prima, delle schiave in cerca di un padrone. Amano essere dominate. Sono sicuro che devi essere stato splendido. Non ti ho mai visto veramente e assolutamente in collera, però posso immaginarmi quanto dovevi essere delizioso a guardarti. Dopo tutto, l'altro giorno mi dicesti una cosa che sul momento mi sembrò del tutto immaginaria, ma che ora mi accorgo che era assolutamente vera, e che è la chiave di tutto.

- Что я сказал, Гарри?

- Che cos'era, Henry?

- Что в Сибиле Вэйн вы видите всех романтических героинь. Один вечер она - Дездемона, другой - Офелия, и, умирая Джульеттой, воскресает в образе Имоджены.

- Mi dicesti che Sybil Vane rappresentava per te tutte le eroine romantiche; che una sera era Desdemona e l'altra Ofelia; che, se moriva nelle vesti di Giulietta risuscitava in quelle di Imogene.

- Теперь она уже не воскреснет, - прошептал Дориан, закрывая лицо руками.

- Ora non risusciterà più - mormorò il ragazzo, nascondendo il viso tra le mani.

- Нет, не воскреснет. Она сыграла свою последнюю роль. Но пусть ее одинокая смерть в жалкой театральной уборной представляется вам как бы необычайным и мрачным отрывком из какой-нибудь трагедии семнадцатого века или сценой из Уэбстера, Форда или Сирила Турнера. Эта девушка, в сущности, не жилаи, значит, не умерла. Для вас, во всяком случае, она была только грезой, видением, промелькнувшим в пьесах Шекспира и сделавшим их еще прекраснее, она была свирелью, придававшей музыке Шекспира еще больше очарования и жизнерадостности. При первом же столкновении с действительной жизнью она была ранена и ушла из мира. Оплакивайте же Офелию, если хотите. Посыпайте голову пеплом, горюя о задушенной Корделии. Кляните небеса за то, что погибла дочь Брабанцио. Но не лейте напрасно слез о Сибиле Вэйн. Она была еще менее реальна, чем они все.

- No, non risusciterà più. Ha recitato la sua ultima parte. Ma tu devi pensare a quella morte solitaria, in quello spogliatoio volgare, come a uno strano e sinistro frammento di qualche tragedia del periodo giacobita, una scena meravigliosa di Webster o di Ford o di Cyril Tourneur. Quella fanciulla non è mai veramente esistita e quindi non è mai veramente morta. Per te almeno, fu sempre un sogno, un fantasma che aleggiava nei drammi di Shakespeare e li abbelliva con la sua presenza, un flauto attraverso il quale la musica di Shakespeare suonava più ricca, più allegra.

Quando venne in contatto con la vita la distrusse e questa distrusse lei; e così è scomparsa. Puoi portare il lutto per Ofelia, se così ti piace, cospargerti il capo di cenere perché Cordelia è stata strangolata, imprecare al destino perché la figlia di Brabanzio è morta; ma non sprecare le tue lacrime per Sybil Vane. Lei era meno reale di loro.

Наступило молчание. Вечерний сумрак окутал комнату. Бесшумно вползли из сада среброногие тени. Медленно выцветали все краски.

Немного погодя Дориан Грей поднял глаза.

Ci fu un silenzio. Il crepuscolo oscurava la stanza. Dal giardino le ombre entravano senza rumore, coi piedi d'argento. I colori, stanchi, si dileguavano dalle cose.

- Вы мне помогли понять себя, Гарри, - сказал он тихо, со вздохом, в котором чувствовалось облегчение.- Мне и самому так казалось, но меня это как-то пугало, и я не все умел себе объяснить. Как хорошо вы меня знаете! Но не будем больше говорить о случившемся. Это было удивительное переживание - вот и все. Не знаю, суждено ли мне в жизни испытать еще что-нибудь столь же необыкновенное.

- У вас все впереди, Дориан. При такой красоте для вас нет ничего невозможного.

Dopo un certo tempo Dorian Gray alzò gli occhi.

- Harry - mormorò, con qualche cosa che assomigliava a un sospiro di sollievo, - tu hai spiegato me a me stesso. Tutto quello che hai detto io lo sentivo; ma, in certo qual modo, ne avevo paura e non riuscivo a esprimerlo a me stesso. Come mi conosci bene! Ma non parliamo più di quanto è successo. E' stata un'esperienza meravigliosa, e basta. Mi chiedo se la vita mi riserba altre cose altrettanto meravigliose.

- А если я стану изможденным, старым, сморщенным? Что тогда?

- La vita ti riserba tutto, Dorian. Non c'è niente che tu non possa fare, con la tua bellezza straordinaria.

- Ну, тогда, - лорд Генри встал, собираясь уходить.- Тогда, мой милый, вам придется бороться за каждую победу, а сейчас они сами плывут к вам в руки. Нет, нет, вы должны беречь свою красоту. Она нам нужна. В наш век люди слишком много читают, это мешает им быть мудрыми, и слишком много думают, а это мешает им быть красивыми. Ну, однако, вам пора одеваться и ехать в клуб. Мы и так уже опаздываем.

- Ma se diventerò disfatto, vecchio, rugoso, allora che succederà?

- Ah, allora - disse Lord Henry, alzandosi per andarsene, allora dovrai lottare per le tue vittorie; ora come ora, vengono a portartele. No, bisogna che tu resti bello. Viviamo in un'età che legge troppo per essere saggia e che pensa troppo per essere bella. Non possiamo fare a meno di te. E ora faresti meglio a vestirti e a farti portare al circolo: si è già fatto un po' tardi.

- Лучше я приеду прямо в оперу, Гарри. Я так устал, что мне не хочется есть. Какой номер ложи вашей сестры?

- Credo che ti raggiungerò all'Opera, Harry. Sono troppo stanco per mangiare. Qual è il numero del palco di tua sorella?

- Кажется, двадцать семь. Она в бельэтаже, и на дверях вы прочтете фамилию сестры. Но очень жаль, Дориан, что вы не хотите со мной пообедать.

- 27, credo. E' al primo ordine e sulla porta c'è il nome. Mi dispiace che tu non voglia venire a pranzo.

- Право, я не в силах, - сказал Дориан устало.- Я вам очень, очень признателен, Гарри, за все, что вы сказали. Знаю, что у меня нет друга вернее. Никто не понимает меня так, как вы.

- Non me la sento - disse Dorian con aria assente. - Però ti sono infinitamente grato per quello che mi hai detto. Sei certamente il mio migliore amico; nessuno mi ha mai capito come te.

- И это еще только начало нашей дружбы, - подхватил лорд Генри, пожимая ему руку.- До свиданья. Надеюсь увидеть вас не позднее половины десятого. Помнитепоет Патти.

- Siamo appena all'inizio della nostra amicizia, Dorian rispose Lord Henry, stringendogli le mani. - Addio; spero di vederti prima delle nove e mezzo. Ricordati che canta la Patti.

Когда лорд Генри вышел и закрыл за собой дверь, Дориан позвонил, и через несколько минут появился Виктор. Он принес лампы и опустил шторы. Дориан с нетерпением дожидался его ухода. Ему казалось, что слуга сегодня бесконечно долго копается.

Quando lui si richiuse dietro la porta, Dorian Gray suonò il campanello e pochi minuti dopo Victor comparve con le lampade e tirò giù le persiane.

Era impaziente che se ne andasse, e invece sembrava che gli servisse un tempo infinito per fare quel che doveva fare.

Как только Виктор ушел, Дориан Грей подбежал к экрану и отодвинул его. Никаких новых перемен в портрете не произошло. Видно, весть о смерти Сибилы Вэйн дошла до него раньше, чем узнал о ней он, Дориан. Этот портрет узнавал о событиях его жизни, как только они происходили. И злобная жестокость исказила красивый рот в тот самый миг, когда девушка выпила яд. Или, может быть, на портрете отражаются не деяния живого Дориана Грея, а только то, что происходит в его душе? Размышляя об этом, Дориан Грей спрашивал себя: а что, если в один прекрасный день портрет изменится у него на глазах? Он и желал этого, и содрогался при одной мысли об этом.

Appena fu andato via, Dorian corse al paravento e lo tirò indietro. No, nel ritratto non c'erano altri cambiamenti. Aveva ricevuto la notizia della morte di Sybil Vane prima che la conoscesse lui stesso; aveva coscienza degli eventi della vita non appena si verificavano. Senza dubbio, quella crudeltà perversa che sciupava la bella linea della bocca doveva essere apparsa nel momento stesso in cui la fanciulla aveva bevuto il veleno, qualunque fosse. Oppure i risultati lo lasciavano indifferente? Si limitava forse a prendere cognizione di ciò che accadeva all'interno dell'anima?

Questo si chiedeva, sperando di poter vedere un giorno il cambiamento verificarsi sotto i suoi occhi e rabbrividendo a questa speranza.

Бедная Сибила! Как все это романтично! Она часто изображала смерть на сцене, и вот Смерть пришла и унесла ее. Как сыграла Сибила эту последнюю страшную сцену? Проклинала его, умирая? Нет, она умерла от любви к нему, и отныне Любовь будет всегда для него святыней. Сибила, отдав жизнь, все этим искупила. Он не станет больше вспоминать, сколько он изза нее выстрадал в тот ужасный вечер в театре. Она останется в его памяти как дивный трагический образ, посланный на великую арену жизни, чтобы явить миру высшую сущность Любви. Дивный трагический образ? При воспоминании о детском личике Сибилы, об ее пленительной живости и застенчивой грации Дориан почувствовал на глазах слезы. Он торопливо смахнул их и снова посмотрел на портрет.

Povera Sybil! Quale romanzo era stato il suo! Sul palcoscenico aveva rappresentato più volte la morte; poi la morte in persona l'aveva toccata e l'aveva portata via con sé. Come aveva interpretato quella tremenda scena finale? L'aveva maledetto, morendo? No; era morta per amor suo e ormai per lui l'amore sarebbe sempre stato un sacramento. Lei aveva espiato tutto col sacrificio della vita; lui non avrebbe pensato mai più a quello che gli aveva fatto subire, a teatro, quell'orribile sera. Se avesse pensato a lei, l'avrebbe pensata come una meravigliosa figura di tragedia, mandata sulla scena del mondo per mostrare la realtà suprema dell'Amore. Meravigliosa figura tragica? Pensando al suo aspetto infantile, alle sue maniere leggiadre e capricciose, alla sua timida e tremula grazia gli vennero le lacrime agli occhi. Spazzò via in fretta tutto questo e tornò a guardare il ritratto.

Он говорил себе, что настало время сделать выбор. Или выбор уже сделан? Да, сама жизнь решила за него - жизнь и его безграничный интерес к ней. Вечная молодость, неутолимая страсть, наслаждения утонченные и запретные, безумие счастья и еще более исступленное безумие греха - все будет ему дано, все он должен изведать! А портрет пусть несет бремя его позора - вот и все.

Ebbe la sensazione che il momento di scegliere fosse veramente venuto: o forse la scelta c'era già stata? Sì, la vita aveva deciso per lui; la vita e la sua infinita curiosità della vita.

Eterna giovinezza, passione senza limiti, piaceri raffinati e segreti, gioie sfrenate e amori ancora più sfrenati: avrebbe avuto tutto questo. Il ritratto avrebbe portato il peso della sua vergogna, ecco tutto.

На миг он ощутил боль в сердце при мысли, что прекрасное лицо на портрете будет обезображено. Как-то раз он, дурашливо подражая Нарциссу, поцеловал - вернее, сделал вид, что целует эти нарисованные губы, которые сейчас так зло усмехались ему. Каждое утро он подолгу простаивал перед портретом, любуясь им. Иногда он чувствовал, что почти влюблен в него. И неужели же теперь каждая слабость, которой он, Дориан, поддастся, будет отражаться на этом портрете? Неужели он станет чудовищно безобразным и его придется прятать под замок, вдали от солнца, которое так часто золотило его чудесные кудри? Как жаль! Как жаль!

Al pensiero della profanazione che attendeva quel bel volto effigiato sulla tela lo prese un senso di pena. Una volta, imitando fanciullescamente Narciso, aveva baciato o finto di baciare quelle labbra dipinte che ora gli sorridevano con tanta crudeltà. Si era seduto, una mattina dopo l'altra, davanti al ritratto ammirandone la bellezza, così che quasi gli era sembrato di esserne innamorato. Ora si sarebbe alterato a ogni capriccio al quale lui avesse ceduto? Era destinato a diventare una cosa mostruosa e ripugnante, da nascondere in una stanza chiusa a chiave, da escludere da quella luce del sole che tante volte col suo tocco aveva fatto sembrare d'oro splendente l'ondulata meraviglia dei capelli? Peccato, peccato!

Одну минуту Дориану Грею хотелось помолиться о том, чтобы исчезла эта сверхъестественная связь между ним и портретом. Перемена в портрете возникла потому, что он когда-то пожелал этого, - так, быть может, после новой молитвы портрет перестанет меняться?

Per un attimo ebbe l'idea di pregare perché finisse quell'orribile simpatia esistente tra lui stesso e il ritratto. Questo era cambiato in risposta a una preghiera; forse avrebbe potuto restare inalterato in risposta a un'altra preghiera. Ma chi, conoscendo la vita, avrebbe rinunciato alla possibilità di restare giovane per sempre, per quanto fantastica potesse essere una tale possibilità e per quanto fatali potessero essere le conseguenze che comportava? E poi, la cosa era veramente sotto il suo controllo?

Но... Разве человек, хоть немного узнавший жизнь, откажется от возможности остаться вечно молодым, как бы ни была эфемерна эта возможность и какими бы роковыми последствиями она ни грозила? Притом - разве это действительно в его власти? Разве и в самом деле его мольба вызвала такую перемену? Не объясняется ли эта перемена какими-то неведомыми законами науки? Если мысль способна влиять на живой организм, так, быть может, она оказывает действие и на мертвые, неодушевленные предметы? Более того, даже без участия нашей мысли или сознательной воли не может ли то, что вне нас, звучать в унисон с нашими настроениями и чувствами, и атом - стремиться к атому под влиянием какого-то таинственного тяготения плп удивительного сродства?.. Впрочем, не все ли равно, какова причина?

Никогда больше он не станет призывать на помощь какие-то страшные, неведомые силы. Если портрету суждено меняться, пусть меняется. Зачем так глубоко в это вдумываться?

Era certo che fosse stata quella preghiera a produrre la sostituzione? Non poteva esistere per tutto questo qualche curiosa ragione scientifica? Il pensiero poteva esercitare un'influenza su un organismo vivente; perché non avrebbe potuto esercitarla su cose morte o inorganiche? O magari, senza nessun pensiero o desiderio cosciente, le cose estranee a noi non potevano vibrare all'unisono con i nostri stati d'animo e con le nostre passioni e l'atomo chiamare l'atomo, nell'amore segreto di qualche strana affinità? Ma poco importava il motivo. Egli non avrebbe mai più tentato con le sue preghiere un Potere terribile. Se il ritratto si alterava, ebbene, si alterasse pure; non c'era niente da fare.

Ведь наблюдать этот процесс будет истинным наслаждением! Портрет даст ему возможность изучать самые сокровенные свои помыслы. Портрет станет для него волшебным зеркалом. В этом зеркале он когда-то впервые понастоящему увидел свое лицо, а теперь увидит свою душу. И когда для его двойника на полотне наступит зима, он, живой Дориан Грей, будет все еще оставаться на волнующепрекрасной грани весны и лета. Когда с лица на портрете сойдут краски и оно станет мертвенной меловой маской с оловянными глазами, лицо живого Дориана будет попрежнему сохранять весь блеск юности. Да, цвет его красоты не увянет, пульс жизни никогда не ослабнет. Подобно греческим богам, он будет вечно сильным, быстроногим и жизнерадостным. Не все ли равно, что станется с его портретом? Самому-то ему ничто не угрожает, а только это и важно.

Perché indagare più a fondo?

Anzi, ci sarebbe stato uno strano piacere nel guardarlo. Egli sarebbe stato in grado di seguire la propria mente nei posti più segreti. Quel ritratto sarebbe stato per lui il più magico degli specchi; come gli aveva dato la rivelazione del suo corpo, così gli avrebbe rivelato la sua anima. E quando l'inverno vi sarebbe calato sopra, egli sarebbe rimasto nel punto dove la primavera freme alla vigilia dell'estate. Quando il sangue si sarebbe ritirato dal viso del ritratto, lasciandosi dietro una pallida maschera di gesso dagli occhi plumbei, egli avrebbe conservato lo splendore dell'adolescenza. I fiori della sua bellezza non sarebbero mai appassiti. Come gli Dei della Grecia, sarebbe rimasto forte, agile, giocondo. Che importanza aveva quello che sarebbe accaduto all'immagine dipinta sulla tela? Egli sarebbe rimasto immune, e questo era tutto.

Дориан Грей, улыбаясь, поставил экран на прежнее место перед портретом, и пошел в спальню, где его ждал камердинер. Через час он был уже в опере, и лорд Генри сидел позади, облокотясь на его кресло.

Risistemò il paravento al suo posto davanti al ritratto, con un sorriso, e passò in camera da letto dove già il domestico lo aspettava. Un'ora dopo era all'Opera e Lord Henry si chinava sulla sua poltrona.