< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

В этот вечер театр почему-то был полон, и толстый директор, встретивший Дориана и его друзей у входа, сиял и ухмылялся до ушей приторной, заискивающей улыбкой. Он проводил их в ложу весьма торжественно и подобострастно, жестикулируя пухлыми руками в перстнях и разглагольствуя во весь голос. Дориан наблюдал за ним с еще большим отвращением, чем всегда, испытывая чувства влюбленного, который пришел за Мирандой, а наткнулся на Калибана. Зато лорду Генри еврей, видимо, понравился. Так он, во всяком случае, объявил и непременно захотел пожать ему руку, уверив его, что гордится знакомством с человеком, который открыл подлинный талант и разорился изза любви к поэту. Холлуорд рассматривал публику партера. Жара стояла удушающая, и большая люстра пылала, как гигантский георгин с огненными лепестками. На галерке молодые люди, сняв пиджаки и жилеты, развесили их на барьере. Они переговаривались через весь зал и угощали апельсинами безвкусно разодетых девиц, сидевших с ними рядом. В партере громко хохотали какие-то женщины. Их визгливые голоса резали слух. Из буфета доносилось щелканье пробок.

Quella sera, chi sa perché, la sala era affollata e il grasso impresario ebreo che li ricevette alla porta era tutto raggiante d'un sorriso tremulo e untuoso. Li guidò fino al loro palco con una specie di umiltà pomposa, agitando le grasse mani ingioiellate e parlando a voce altissima. Dorian Gray lo detestava più del solito. Gli sembrava di essere venuto a trovare Miranda e di essere stato ricevuto da Calibano. Lord Henry, invece, sentiva una certa simpatia per lui, o almeno così disse, e insisté per stringergli la mano, assicurandolo che era fiero di fare la conoscenza di un uomo che aveva scoperto un autentico genio e che aveva fatto fallimento per un poeta. Hallward si divertiva a guardare le facce in platea. Il caldo era terribilmente opprimente e l'enorme lampadario fiammeggiava come una dalia mostruosa che avesse i petali di fuoco giallo. I giovanotti del loggione si erano tolti giacche e panciotti e li avevano appesi alla ringhiera. Si parlavano l'un l'altro attraverso il teatro e dividevano le arance con le ragazze sgargianti sedute vicino a loro. In platea certe donne ridevano con voci orribilmente stridule e stonate. Dal bar arrivava il rumore di tappi che saltavano.

- Ив таком месте вы нашли свое божество! - сказал лорд Генри.

- In che razza di posto sei andato a trovare la tua divinità!

- Да, - отозвался Дориан Грей.- Здесь я нашел ее, богиню среди простых смертных. Когда она играет, забываешь все на свете. Это неотесанное простонародье, люди с грубыми лицами и вульгарными манерами, совершенно преображаются, когда она на сцене. Они сидят, затаив дыхание, и смотрят на нее. Они плачут и смеются по ее воле. Она делает их чуткими, как скрипка, она их одухотворяет, и тогда я чувствую - это люди из той же плоти и крови, что и я.

disse Lord Henry.

- Sì - rispose Dorian Gray, - è qui che l'ho trovata, lei che è più divina di qualunque creatura vivente. Quando reciterà dimenticherete ogni cosa. Quando è in scena, questi individui volgari, rozzi, con le loro facce ruvide e i loro gesti brutali, diventano tutti diversi. Tacciono e guardano lei; piangono e ridono obbedendo al volere di lei. Lei li rende sensibili come violini, li spiritualizza, e si ha la sensazione che loro e noi siamo della stessa carne e dello stesso sangue.

- Из той же плоти и крови? Ну, надеюсь, что нет! - воскликнул лорд Генри, разглядывавший в бинокль публику на галерке.

- Della stessa carne e dello stesso sangue! Oh, speriamo di no!- esclamò Lord Henry che stava esaminando col binocolo il pubblico del loggione.

- Не слушайте его, Дориан, - сказал художник.- Я понимаю, что вы хотите сказать, и верю в эту девушку. Если вы ее полюбили, значит, она хороша. И, конечно, девушка, которая так влияет на людей, обладает душой прекрасной и возвышенной. Облагораживать свое поколение - это немалая заслуга. Если ваша избранница способна вдохнуть душу в тех, кто до сих пор существовал без души, если она будит любовь к прекрасному в людях, чья жизнь грязна и безобразна, заставляет их отрешиться от эгоизма и проливать слезы сострадания к чужому горю, - она достойна вашей любви, и мир должен преклоняться перед ней. Хорошо, что вы женитесь на ней. Я раньше был другого мнения, но теперь вижу, что это хорошо. Сибилу Вэйн боги создали для вас. Без нее жизнь ваша была бы неполна.

- Non gli badare, Dorian - disse il pittore. - Capisco quello che vuoi dire e credo in questa fanciulla.

Una creatura amata da te deve essere meravigliosa; e una fanciulla capace di produrre l'effetto che hai descritto deve essere fine e nobile.

Spiritualizzare la propria epoca è un'impresa che vale la pena di tentare. Se questa fanciulla può dare un'anima a chi è vissuto senza averla, se può creare il senso della bellezza in gente la cui vita è stata sordida e brutta, se riesce a spogliarli del loro egoismo e a consegnare loro qualche lacrima per dolori che non sono loro, è degna di tutta la tua adorazione, è degna dell'adorazione del mondo. Fai benissimo a sposarla. All'inizio non pensavo così, ma ora lo ammetto. Gli Dei hanno creato Sybil Vane per te; senza di lei saresti stato incompleto.

- Спасибо, Бэзил, - сказал Дориан Грей, пожимая ему руку.- Я знал, что вы меня поймете. А Гарри просто в ужас меня приводит своим цинизмом... Ага, вот и оркестр! Он прескверный, но играет только каких-нибудь пять минут. Потом поднимется занавес, и вы увидите ту, которой я отдам всю жизнь, которой я уже отдал лучшее, что есть во мне.

- Grazie, Basil - rispose Dorian Gray, stringendogli la mano.

Sapevo che mi avresti capito. Harry è così cinico che mi spaventa.

Ma ecco l'orchestra; è spaventosa, ma dura solo cinque minuti circa. Poi si alza il sipario e tu vedrai la fanciulla alla quale sto per dare tutta la mia vita, alla quale ho dato quanto c'è di meglio in me.

Через четверть часа на сцену под гром рукоплесканий вышла Сибила Вэйн. Ею и в самом деле можно было залюбоваться, и даже лорд Генри сказал себе, что никогда еще не видывал девушки очаровательнее. В ее застенчивой грации и робком выражении глаз было чтото, напоминавшее молодую лань. Когда она увидела переполнявшую зал восторженную толпу, на щеках ее вспыхнул легкий румянец, как тень розы в серебряном зеркале. Она отступила на несколько шагов, и губы ее дрогнули. Бэзил Холлуорд вскочил и стал аплодировать. Дориан сидел неподвижно, как во сне, и не сводил с нее глаз. А лорд Генри все смотрел в бинокль и бормотал: "Прелесть! Прелесть!"

Un quarto d'ora dopo, tra un fragore straordinario di applausi, Sybil Vane entrò in scena. Sì, a guardarla era certamente graziosa; una delle più graziose creature, pensò Lord Henry, che lui avesse mai visto. Nella sua grazia timida, nei suoi grandi occhi smarriti aveva qualcosa di una cerbiatta. Nel guardare la sala affollata, entusiasta, le salì alle guance un lieve rossore, simile all'ombra di una rosa in uno specchio d'argento. Fece qualche passo indietro e le sue labbra sembrarono tremare. Basil Hallward scattò in piedi e cominciò ad applaudire; Dorian Gray sedeva immobile, fissandola, quasi rapito in sogno; Lord Henry la osservava attraverso il binocolo e mormorava: Deliziosa, deliziosa!

Сцена представляла зал в доме Капулетти. Вошел Ромео в одежде монаха, с ним Меркуцио и еще несколько приятелей. Снова заиграл скверный оркестр, и начались танцы. В толпе неуклюжих и убого одетых актеров Сибила Вэйн казалась существом из другого, высшего мира. Когда она танцевала, стан ее покачивался, как тростник над водой. Шея изгибом напоминала белоснежную лилию, а руки были словно выточены из слоновой кости.

Однако она оставалась до странности безучастной. Лицо ее не выразило никакой радости, когда она увидела Ромео. И первые слова Джульетты:

La scena rappresentava l'atrio della casa dei Capuleti e Romeo, in vesti da pellegrino, era entrato, in compagnia di Mercuzio e degli altri suoi amici. L'orchestra, per quello che valeva, suonò qualche battuta di musica e la danza ebbe inizio. Attraverso la folla di attori goffi e mal vestiti, Sybil Vane si muoveva come una creatura venuta da un mondo superiore. Il suo corpo ondeggiava nel danzare come una pianta ondeggia nell'acqua. Le curve del suo collo erano le curve candide di un giglio e le sue mani sembravano fatte di fresco avorio.

Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно

К своей руке: лишь благочестье в ней.

Есть руки у святых: их может, верно,

Коснуться пилигрим рукой своей

как и последовавшие за ними реплики во время короткого диалога, прозвучали фальшиво. Голос был дивный, но интонации совершенно неверные. И этот неверно взятый тон делал стихи неживыми, выраженное в них чувство - неискренним.

Дориан Грей смотрел, слушал - и лицо его становилось все бледнее. Он был поражен, встревожен. Ни лорд Генри, ни Холлуорд не решались заговорить с ним. Сибила Вэйн казалась им совершенно бездарной, и они были крайне разочарованы.

Però sembrava stranamente assente. Quando i suoi occhi si posarono su Romeo non manifestò nessun segno di gioia. Le poche parole che aveva da dire Buon pellegrin, la mano hai calunniato che sua divozion dimostra in questo: anche una santa un tal tatto ha accettato da un pellegrin, se il tatto è un bacio onesto e il breve dialogo che segue furono detti in un modo assolutamente artificioso. La voce era squisita, ma completamente falsa dal punto di vista del tono; non aveva il colorito giusto, toglieva ai versi ogni vita, rendeva irreale la passione.

Guardandola, Dorian Gray impallidiva. Era imbarazzato e ansioso.

Понимая, однако, что подлинный пробный камень для всякой актрисы, играющей Джульетту, - это сцена на балконе во втором акте, они выжидали. Если Сибиле и эта сцена не удастся, значит, у нее нет даже искры таланта.

Nessuno dei due suoi amici osava dirgli una parola; trovavano Sybil priva di ogni capacità e si sentivano terribilmente delusi.

Sapevano però che quello che dà la misura di ogni Giulietta è la scena del balcone del secondo atto. Se falliva in quella voleva dire che non c'era niente in lei.

Она была обворожительно хороша, когда появилась на балконе в лунном свете, - этого нельзя было отрицать. Но игра ее была нестерпимо театральна - и чем дальше, тем хуже. Жесты были искусственны до нелепости, произносила она все с преувеличенным пафосом. Великолепный монолог:

Quando lei apparve nel chiarore lunare il suo aspetto era innegabilmente delizioso; ma la sua teatralità era intollerabile e andò progressivamente aggravandosi.

Мое лицо под маской ночи скрыто,

Но все оно пылает от стыда

За то, что ты подслушал нынче ночью, -

она произнесла с неуклюжей старательностью ученицы, обученной каким-нибудь второразрядным учителем декламации. А когда, наклонясь через перила балкона, дошла до следующих дивных строк:

Il bel passo Tu sai che sul mio volto sta la maschera della notte, altrimenti ben vedresti di un verginal rossor tingersi tutte le mie guance, s'io penso alle parole che questa notte mi hai sentito dire fu declamato con la penosa precisione di una scolaretta che abbia imparato a recitare da un maestro di dizione di second'ordine.

Нет, не клянись. Хоть радость ты моя,

Но сговор наш ночной мне не на радость.

Он слишком скор, внезапен, необдуман,

Как молния, что исчезает раньше,

Чем скажем мы: "Вот молния!" О милый,

Спокойной ночи! Пусть росток любви

Quando si piegò sul balcone e arrivò a quei versi meravigliosi E allora non giurar. Sebben tu sia ogni mia gioia, non potrei gustare tutte le gioie dell'incontro nostro di stanotte. Fu troppo impreveduto, troppo rapido, troppo all'improvviso troppo simile al lampo, che scompare prima che possa dirsi: "ecco risplende".

В дыханье теплом лета расцветет

Цветком прекрасным в миг, когда мы снова

Увидимся...-

Mio dolce, buona notte. Questo nostro bocciuol d'amore maturato al soffio della notte d'estate, potrà aprirsi in mirabile fiore, nell'incontro nostro prossimo.

она проговорила их так механически, словно смысл их не дошел до нее. Этого нельзя было объяснить нервным волнением. Напротив, Сибила, казалось, вполне владела собой. Это была попросту очень плохая игра. Видимо, актриса была совершенно бездарна.

Pronunciò le parole come se per lei non avessero avuto nessun senso. Non si trattava di nervosismo; anzi, lungi dall'essere nervosa, aveva un controllo assoluto di se stessa. Si trattava semplicemente di arte scadente; un fallimento completo.

Даже некультурная публика задних рядов и галерки утратила всякий интерес к тому, что происходило на сцене. Все зашумели, заговорили громко, послышались даже свистки. Еврейантрепренер, стоявший за скамьями балкона, топал ногами и яростно бранился. И только девушка на сцене оставалась ко всему безучастна.

Perfino il pubblico volgare e incolto della platea e del loggione smise di interessarsi allo spettacolo, diventò irrequieto e cominciò a parlare ad alta voce e a fischiare. L'impresario, dritto in fondo all'anfiteatro, pestava i piedi e bestemmiava dalla rabbia. L'unica imperturbabile era la ragazza.

Когда окончилось второе действие, в зале поднялась буря шиканья. Лорд Генри встал и надел пальто.

Alla fine del secondo atto ci fu una bufera di fischi e Lord Henry si alzò e si infilò il pastrano.

- Она очень красива, Дориан, - сказал он.- Но играть не умеет. Пойдемте!

- Dorian, è bellissima - disse, - ma non sa recitare. Andiamo.

- Нет, я досижу до конца, - возразил Дориан резко и с горечью.- Мне очень совестно, что вы изза меня потеряли вечер, Гарри. Прошу прощения у вас обоих.

- Io resto fino alla fine - rispose il ragazzo, con voce dura e amara. - Mi dispiace infinitamente di averti fatto perdere una serata, Harry. Chiedo scusa a tutti e due.

- Дорогой мой, мисс Вэйн, наверное, сегодня нездорова, - перебил его Холлу орд.- Мы придем как-нибудь в другой раз.

- Caro Dorian, penso che la signorina Vane debba sentirsi male interruppe Hallward. - Verremo qualche altra sera.

- Хотел бы я думать, что она больна, - возразил Дориан.- Но вижу, что она просто холодна и бездушна. Она совершенно изменилась. Вчера еще она была великой артисткой. А сегодня - только самая заурядная средняя актриса.

- Vorrei che si sentisse male - replicò lui. - Ma a me sembra che si tratti semplicemente d'insensibilità e di freddezza. E' completamente cambiata. Ieri sera era una grande artista; stasera non è che un'attrice volgare e mediocre.

- Не надо так говорить о любимой женщине, Дориан. Любовь выше искусства.

- Non parlare così di colei che ami, Dorian. L'amore è una cosa ben più meravigliosa dell'arte.

- И любовь и искусство - только формы подражания, - сказал лорд Генри.- Ну, пойдемте, Бэзил. И вам, Дориан, тоже де советую здесь оставаться. Смотреть плохую игру вредно для души... Наконец, вряд ли вы захотите, чтобы ваша жена оставалась актрисой, - так не все ли вам равно, что она играет Джульетту, как деревянная кукла? Она очень мила. И если в жизни она понимает так же мало, как в искусстве, то более близкое знакомство с ней доставит вам много удовольствия. Только два сорта людей понастоящему интересны - те, кто знает о жизни все решительно, и те, кт© ничего о ней не знает... Ради бога, дорогой мой мальчик, не принимайте этого так трагично! Секрет сохранения молодости в том, чтобы избегать волнений, от которых дурнеешь. Поедемтека со мной и Бэзилом в клуб! Мы будем курить и пить за Сибилу Вэйн. Она красавица. Чего вам еще?

- L'una e l'altro sono soltanto forme di imitazione - osservò Lord Henry. - Ma andiamo via. Dorian, non devi restare qui. Assistere a una brutta rappresentazione nuoce al morale. E poi, non credo che vorrai che tua moglie reciti; e allora che importa se recita Giulietta come una pupattola di legno? E' molto carina; e se della vita sa tanto poco quanto di arte drammatica, sarà un'esperienza deliziosa. Non ci sono che due categorie di persone veramente affascinanti, quelle che sanno assolutamente tutto e quelle che non sanno assolutamente niente. Buon Dio, figliuolo, non fare quella faccia tragica! Il segreto per rimanere giovani è di non avere emozioni che facciano imbruttire. Vieni al circolo con Basil e con me; fumeremo una sigaretta e faremo un brindisi alla bellezza di Sybil Vane. E' bella: che vuoi di più?

- Уходите, Гарри, - крикнул Дориан.- Я хочу побыть один. Бэзил, и вы уходите. Неужели вы не видите, что у меня сердце разрывается на части?

- Vattene, Harry - gridò il ragazzo. - Basil, devi andare via. Non vi accorgete che mi si spezza il cuore? - Lacrime cocenti gli salivano agli occhi; le labbra gli tremavano. Corse in fondo al palco, si appoggiò al muro e si prese il viso tra le mani.

К глазам его подступили горячие слезы, губы дрожали. Отойдя в глубь ложи, он прислонился к стене и закрыл лицо руками.

- Andiamo, Basil - disse Lord Henry, con una strana tenerezza nella voce. I due uscirono insieme.

- Пойдем, Бэзил, - промолвил лорд Генри с неожиданной для него теплотой. И оба вышли из ложи.

Через несколько минут снова вспыхнули огни рампы, занавес поднялся, и началось третье действие. Дориан Грей вернулся на свое место. Он был бледен, и на лице его застыло выражение высокомерного равнодушия. Спектакль продолжался; казалось, ему не будет конца. Зал наполовину опустел, люди уходили, стуча тяжелыми башмаками и пересмеиваясь. Провал был полный.

Pochi minuti dopo, le luci della ribalta si accesero e il sipario si alzò per il terzo atto. Dorian Gray tornò a sedersi, pallido, altezzoso, indifferente. Il dramma si trascinò; sembrava che non dovesse arrivare mai alla fine. Metà del pubblico uscì ridendo e facendo un gran fracasso con le scarpe pesanti. La rappresentazione era un fiasco completo. L'ultimo atto fu recitato davanti a una sala quasi vuota. Il sipario calò tra le risate e i brontolii.

Последнее действие шло почти при пустом зале. Наконец занавес опустился под хихиканье и громкий ропот.

Как только окончился спектакль, Дориан Грей помчался за кулисы. Сибила стояла одна в своей уборной. Лицо ее светилось торжеством, глаза ярко блестели, от нее словно исходило сияние. Полуоткрытые губы улыбались какой-то одной ей ведомой тайне.

Non appena fu finito Dorian Gray si precipitò dietro le quinte, nel ridotto. La fanciulla stava in piedi, sola, e aveva sul viso un'espressione di trionfo; era come circonfusa di un alone luminoso. Le labbra semiaperte sorridevano a un segreto noto soltanto a loro.

Lo guardò mentre entrava, e sul suo volto si dipinse una gioia infinita.

- Come ho recitato male stasera, Dorian! - gridò.

Когда вошел Дориан Грей, она посмотрела на него с невыразимой радостью и воскликнула:

- Orribilmente!- rispose lui, fissandola stupefatto.

- Как скверно я сегодня играла, Дориан!

Orribilmente! E' stata una cosa tremenda. Ti senti male? Non hai idea di che cosa era; non hai idea di quello che ho sofferto.

- Ужасно! - подтвердил он, глядя на нее в полном недоумении.- Отвратительно! Вы не больны? Вы и представить себе не можете, как это было ужасно и как я страдал!

La fanciulla sorrise.

Девушка все улыбалась.

- Дориан.- Она произнесла его имя певуче и протяжно, упиваясь им, словно оно было слаще меда для алых лепестков ее губ.- Дориан, как же вы не поняли? Но сейчас вы уже понимаете, да?

- Dorian - rispose, soffermandosi nel pronunciare quel nome, con una prolungata musicalità nella voce, come se ai rossi petali della sua bocca fosse stato più dolce del miele - Dorian, avresti dovuto capire. Ma ora capisci, non è vero?

- Capire che cosa? - chiese lui furibondo.

- Что тут понимать? - спросил он с раздражением.

- Да то, почему я так плохо играла сегодня... И всегда буду плохо играть. Никогда больше не смогу играть так, как прежде.

Дориан пожал плечами.

- Perché stasera sono stata così scadente; perché sarò sempre scadente; perché non sarò mai più capace di recitare bene Egli scrollò le spalle. - Credo che tu non ti senta bene. Quando non stai bene non dovresti recitare; ti rendi ridicola. I miei amici erano seccati; io ero seccato.

- Вы, должно быть, заболели. Вам не следовало играть, если вы нездоровы. Ведь вы становитесь посмешищем. Моим друзьям было нестерпимо скучно. Да и мне тоже.

Sembrò che non lo sentisse. La gioia la trasfigurava; era in preda a un'estasi di felicità.

Сибила, казалось, не слушала его. Она была в каком-то экстазе счастья, совершенно преобразившем ее.

- Дориан, Дориан! - воскликнула она.- Пока я вас не знала, я жила только на сцене. Мне казалось, что это - моя настоящая жизнь. Один вечер я была Розалиндой, другой - Порцией. Радость Беатриче была моей радостью, и страдания Корделии - моими страданиями. Я верила всему. Те жалкие актеры, что играли со мной, казались мне божественными, размалеванные кулисы составляли мой мир. Я жила среди призраков и считала их живыми людьми. Но ты пришел, любимый, и освободил мою душу из плена. Ты показал мне настоящую жизнь. И сегодня у меня словно открылись глаза. Я увидела всю мишурность, фальшь и нелепость той бутафории, которая меня окружает на сцене. Сегодня вечером я впервые увидела, что Ромео стар, безобразен, накрашен, что лунный свет в саду не настоящий и сад этот - не сад, а убогие декорации. И слова, которые я произносила, были не настоящие, не мои слова, не то, что мне хотелось бы говорить. Благодаря тебе я узнала то, что выше искусства. Я узнала любовь настоящую. Искусство - только ее бледное отражение. О радость моя, мой Прекрасный Принц! Мне надоело жить среди теней. Ты мне дороже, чем все искусство мира. Что мне эти марионетки, которые окружают меня на сцене? Когда я сегодня пришла в театр, я просто удивилась: все сразу стало мне таким чужим! Думала, что буду играть чудесно, - а оказалось, что ничего у меня не выходит. И вдруг я душой поняла, отчего это так, и мне стало радостно. Я слышала в зале шиканье - и только улыбалась. Что они знают о такой любви, как наша? Возьми меня отсюда, Дориан, уведи меня туда, где мы будем совсем одни. Я теперь ненавижу театр. Я могла изображать на сцене любовь, которой не знала, по не могу делать это теперь, когда любовь сжигает меня, как огонь. Ах, Дориан, Дориан, ты меня понимаешь? Ведь мне сейчас играть влюбленную - это профанация! Благодаря тебе я теперь это знаю.

Дориан порывистым движением отвернулся от Сибилы и сел на диван.

- Dorian, Dorian - gridò, - prima che ti conoscessi il teatro era l'unica realtà della mia vita. Vivevo soltanto al teatro; pensavo che tutto fosse vero. Una sera ero Rosalinda, un'altra Porzia; la gioia di Beatrice era la mia gioia, i dolori di Cordelia erano i miei dolori. Credevo in tutto. Gli individui volgari che recitavano con me mi sembravano divini; gli scenari dipinti erano il mio mondo. Non conoscevo che ombre e le credevo realtà. Tu sei venuto, oh, amore mio caro, e hai liberato dal carcere la mia anima. Mi hai insegnato che cosa sia la realtà. Stasera, per la prima volta in vita mia, ho scoperto tutta la superficialità, la falsità, la stupidità del vuoto spettacolo al quale avevo sempre preso parte. Stasera per la prima volta mi sono resa conto che Romeo era schifoso, vecchio, truccato, che il chiaro di luna nel giardino era finto, che lo scenario era volgare e che le parole che dovevo pronunciare erano irreali, non erano le mie parole, non erano quelle che avrei voluto dire. Tu mi avevi portato qualche cosa di più alto, qualche cosa di cui tutta l'arte non è che un riflesso; tu mi avevi fatto capire che cosa sia veramente l'amore.

Amore mio, amore mio, Principe Azzurro, Principe della Vita, sono stanca di ombre. Tu sei per me molto di più di quanto possa essere tutta l'arte. Che m'importano le marionette del dramma?

Stasera quando sono entrata in scena non riuscivo a capire come mai tutto se ne fosse andato da me. Credevo che sarei stata meravigliosa e mi sono accorta di non essere buona a niente.

D'improvviso nella mia anima è balenato il significato di tutto questo, e il saperlo era per me una delizia. Li ho sentiti fischiare e ho sorriso: che mai poteva capire quella gente di un amore come il nostro? Portami via, Dorian. Portami via con te, in qualche posto dove possiamo essere soli. Odio il palcoscenico. Potevo simulare una passione che non provavo, ma non posso simulare una passione che mi brucia come il fuoco. Oh, Dorian, capisci ora che cosa significa?

Recitare una parte d'innamorata, anche se potessi farlo, sarebbe per me una profanazione. Tu me l'hai fatto vedere.

- Вы убили мою любовь, - пробормотал он, не поднимая глаз.

Egli si lasciò cadere sul divano, girando il viso da un'altra parte. - Hai ucciso il mio amore - disse con voce sorda.

Сибила удивленно посмотрела на него и рассмеялась. Дориан молчал. Она подошла к нему и легко, одними пальчиками коснулась его волос. Потом стала на колени и прильнула губами к его рукам. Но Дориан вздрогнул, отдернул руки. Потом, вскочив с дивана, шагнул к двери.

Sybil lo guardò meravigliata, ridendo. Egli non disse altro.

Allora lei gli si avvicinò e gli accarezzò i capelli colle sue piccole dita. Si inginocchiò portandosi alle labbra le mani di lui; egli le ritrasse e fu colto da un brivido; poi balzò in piedi e si avviò verso la porta.

- Да, да, - крикнул он, - вы убили мою любовь! Раньше вы волновали мое воображение, - теперь вы не вызываете во мне никакого интереса. Вы мне просто безразличны. Я вас полюбил, потому что вы играли чудесно, потому что я видел в вас талант, потому что вы воплощали в жизнь мечты великих поэтов, облекали в живую, реальную форму бесплотные образы искусства. А теперь все это кончено. Вы оказались только пустой и ограниченной женщиной. Боже, как я был глуп!.. Каким безумием была моя любовь к вам! Сейчас вы для меня ничто. Я не хочу вас больше видеть. Я никогда и не вспомню о вас, имени вашего не произнесу. Если бы вы могли понять, чем вы были для меня... О господи, да я... Нет, об этом и думать больно. Лучше бы я вас никогда не знал! Вы испортили самое прекрасное в моей жизни. Как мало вы знаете о любви, если можете говорить, что она убила в вас артистку! Да ведь без вашего искусства вы - ничто! Я хотел сделать вас великой, знаменитой. Весь мир преклонился бы перед вами, и вы носили бы мое имя. А что вы теперь? Третьеразрядная актриса с хорошеньким личиком.

- Sì - gridò - hai ucciso il mio amore. Finora svegliavi la mia immaginazione, ora non svegli più neppure la mia curiosità; non produci semplicemente nessun effetto. Ti amavo perché eri meravigliosa, perché possedevi genio e intelligenza, perché traducevi in realtà i sogni dei grandi poeti e davi forma e sostanza ai fantasmi dell'arte. Hai gettato via tutto questo. Sei superficiale e stupida. Mio Dio! che pazzo dovevo essere per amarti! che sciocco sono stato! Ora per me non sei più niente; non voglio più pensare a te, non voglio pronunciare mai più il tuo nome. Tu non sai quello che eri per me, una volta. Sì, una volta... oh, non posso nemmeno pensarci! Vorrei non averti mai vista. Hai rovinato il romanzo della mia vita. Come devi conoscere poco l'amore, se lo accusi di rovinare la tua arte! Senza l'arte non sei niente. Ti avrei resa famosa, splendida, magnifica; il mondo ti avrebbe adorato e tu avresti portato il mio nome. Ora che cosa sei?

Un'attrice di terz'ordine con un bel visino.

Сибила побледнела и вся дрожала. Сжав руки, она прошептала с трудом, словно слова застревали у нее в горле:

La fanciulla sbiancò in volto, tremando; giungeva le mani e sembrava che la voce le si gelasse in gola. Mormorò: - Non parli mica sul serio, Dorian? Stai recitando una commedia.

- Вы ведь не серьезно это говорите, Дориан? Вы словно играете.

- Recitare? Lo lascio fare a te, che lo fai tanto bene - rispose lui amaro.

- Играю? Нет, играть я предоставляю вам, - вы это делаете так хорошо! - едко возразил Дориан.

Девушка поднялась с колен и подошла к нему. С трогательным выражением душевной муки она положила ему руку на плечо и заглянула в глаза. Но Дориан оттолкнул ее и крикнул:

- Не трогайте меня!

La fanciulla si alzò in piedi e gli si avvicinò, attraversando la stanza, con la più nera infelicità dipinta sul volto. Gli mise la mano sul braccio, guardandolo negli occhi. Lui la respinse, gridando: - Non mi toccare!

Un gemito soffocato le sfuggì. Si gettò ai suoi piedi e vi rimase, simile a un fiore calpestato.

У Сибилы вырвался глухой стон, и она упала к его ногам. Как затоптанный цветок, лежала она на полу.

- Dorian, Dorian, non mi lasciare! - mormorò. - Mi dispiace tanto di non aver recitato bene, ma pensavo a te tutto il tempo. Ma proverò; ti giuro che proverò. E' stato così improvviso, il mio amore per te; credo che non lo avrei mai saputo se tu non mi avessi baciato, se non ci fossimo baciati.

- Дориан, Дориан, не покидайте меня! - шептала она с мольбой.- Я так жалею, что плохо играла сегодня. Это оттого, что я все время думала о вас. Я попробую опять... Да, да, я постараюсь... Любовь пришла так неожиданно. Я, наверное, этого и не знала бы, если бы вы меня не поцеловали... если бы мы не поцеловались тогда... Поцелуй меня еще раз, любимый! Не уходи, я этого не переживу... Не бросай меня! Мой брат... Нет, нет, он этого не думал, он просто пошутил... Ох, неужели ты не можешь меня простить? Я буду работать изо всех сил и постараюсь играть лучше. Не будь ко мне жесток, я люблю тебя больше всего на свете. Ведь я только раз не угодила тебе. Ты, конечно, прав, Дориан, - мне не следовало забывать, что я артистка... Это было глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Не покидай меня, Дориан, не уходи!..

Baciami ancora, amore mio. Non te ne andare da me. Mio fratello... no, non importa, non parlava sul serio; era uno scherzo... Ma tu, non puoi perdonarmi per stasera? Lavorerò tanto, mi sforzerò di migliorare. Non essere crudele con me perché ti amo più di ogni cosa al mondo. Dopo tutto, una volta sola non ti sono piaciuta. Però hai ragione, Dorian; avrei dovuto dimostrarmi più artista. Sono stata una sciocca, ma non ho potuto fare diversamente. Oh, non mi lasciare, non mi lasciare!

Захлебываясь бурными слезами, она корчилась на полу, как раненое животное, а Дориан Грей смотрел на нее сверху с усмешкой высокомерного презрения на красиво очерченных губах. В страданиях тех, кого разлюбили, всегда есть что-то смешное. И слова и слезы Сибилы казались Дориану нелепомелодраматичными и только раздражали его.

Un accesso di singhiozzi appassionati la soffocò. Si raggomitolava per terra come una creatura ferita e Dorian Gray la guardava dall'alto coi suoi begli occhi, e le sue labbra finemente disegnate si atteggiavano a un supremo disprezzo. Le emozioni di quelli che non amiamo più hanno sempre qualcosa di ridicolo. Sybil Vane gli sembrava scioccamente melodrammatica; le sue lacrime e i suoi singhiozzi gli urtavano i nervi. Finalmente, con quella sua voce tranquilla e chiara disse: - Me ne vado. Non voglio offenderti, ma non ti posso più vedere.

- Ну, я ухожу, - сказал он наконец спокойно и громко.- Не хотел бы я быть бессердечным, но я не могу больше встречаться с вами. Вы меня разочаровали.

Mi hai deluso.

Lei piangeva silenziosamente. Non rispose, ma gli strisciò più vicina, tendendo le piccole mani alla cieca quasi a cercarlo. Egli girò sui tacchi, uscì dalla stanza e poco dopo era fuori del teatro.

Сибила тихо плакала и ничего не отвечала, но подползла ближе. Она, как слепая, протянула вперед руки, словно ища его. Но он отвернулся и вышел. Через несколько минут он был уже на улице.

Он шел, едва сознавая, куда идет. Смутно вспоминалось ему потом, что он бродил по каким-то плохо освещенным улицам мимо домов зловещего вида, под высокими арками, где царила черная тьма. Женщины с резким смехом хриплыми голосами зазывали его. Шатаясь, брели пьяные, похожие на больших обезьян, бормоча чтото про себя или грубо ругаясь. Дориан видел жалких, заморенных детей, прикорнувших на порогах домов, слышал пронзительные крики и брань, доносившиеся из мрачных дворов.

Camminava senza sapere dove andasse. Si ricordò di aver vagato per strade mal illuminate, di essere passato davanti a portoni lugubri e scuri e a case dall'aspetto sinistro. Qualche donna lo chiamò, con voce rauca e risate volgari; gli passarono accanto degli ubriachi che bestemmiavano e parlavano da soli, simili a scimmioni mostruosi. Vide ragazzi grotteschi accovacciati sugli scalini delle porte e sentì grida e bestemmie giungere da cortili bui.

Spuntava l'alba quando si trovò nei pressi di Covent Garden.

L'oscurità si andava dileguando e il cielo, costellato di luci incerte, si incurvava in una perla perfetta. Per la strada lucida e sgombra passavano lentamente enormi carri pieni di gigli oscillanti.

На рассвете он очутился вблизи КовентГардена. Мрак рассеялся, и пронизанное бледными огнями небо сияло над землей, как чудесная жемчужина. По словно отполированным мостовым еще безлюдных улиц медленно громыхали большие телеги, полные лилий, покачивавшихся на длинных стеблях. Воздух был напоен ароматом этих цветов. Прелесть их утоляла душевную муку Дориана. Шагая за возами, он забрел на рынок. Стоял и смотрел, как их разгружали. Один возчик в белом балахоне предложил ему вишен. Дориан поблагодарил и стал рассеянно есть их, удивляясь про себя тому, что возчик отказался взять деньги. Вишни были сорваны в полночь, и от них словно исходила прохлада лунного света. Мимо Дориана прошли длинной вереницей мальчики с корзинами полосатых тюльпанов и желтых и красных роз, прокладывая себе дорогу между высокими грудами нежнозеленых овощей. Под портиком, между серыми, залитыми солнцем колоннами, слонялись простоволосые и обтрепанные девицы. Другая группа их теснилась у дверей кафе на Пьяцце. Неповоротливые ломовые лошади спотыкались на неровной мостовой, дребезжали сбруей и колокольцами. Некоторые возчики спали на мешках. Розовоногие голуби с радужными шейками суетились вокруг, клюя рассыпанное зерно.

L'aria era impregnata dal profumo dei fiori e sulla sua sofferenza la bellezza di questi agiva come un sedativo. Li seguì all'interno del mercato e rimase a guardare gli uomini intenti a scaricare i carri. Un carrettiere in blusa bianca gli offrì delle ciliegie: lo ringraziò, sorpreso che l'altro rifiutasse di accettare denaro, e cominciò a mangiarle distrattamente. Erano state colte a mezzanotte e la frescura lunare le aveva penetrate. Una lunga fila di ragazzi che portavano cesti di tulipani striati e di rose gialle e rosse sfilò davanti a lui, incamminandosi attraverso gli enormi mucchi di legumi, verdi come la giada. Un gruppo di ragazze infangate, senza niente in testa, oziava sotto il portico dai pilastri grigi sbiancati dal sole, in attesa della fine dell'asta; altre si affollavano intorno alla porta girevole del caffè sulla piazza. Alcuni carrettieri dormivano distesi su mucchi di sacchi. Tutt'intorno saltellavano i piccioni dal collo iridiscente e dai piedi rosati, beccando i semi.

Dopo un po' chiamò una vettura di piazza e si fece portare a casa.

Наконец Дориан кликнул извозчика и поехал домой. Минутудругую он постоял в дверях, озирая тихую площадь, окна домов, наглухо закрытые ставнями или пестрыми шторами. Небо теперь было чистейшего опалового цвета, и на его фоне крыши блестели, как серебро. Из трубы соседнего дома поднималась тонкая струя дыма и лиловатой лентой вилась в перламутровом воздухе.

Si fermò per qualche minuto sulla soglia, guardando la piazza silenziosa, con le sue finestre cieche, ermeticamente chiuse, e le sue persiane che sembravano fissarlo. Ora il cielo si era fatto di opale puro e contro di esso luccicavano come argento i tetti delle case. Da un camino di fronte saliva un sottile filo di fumo, attorcigliandosi come un nastro violaceo nell'aria color madreperla.

В большом золоченом венецианском фонаре, некогда похищенном, вероятно, с гондолы какого-нибудь дожа и висевшем теперь на потолке в просторном холле с дубовыми панелями, еще горели три газовых рожка, мерцая узкими голубыми лепестками в обрамлении белого огня. Дориан погасил их и, бросив на столик шляпу и плащ, прошел через библиотеку к двери в спальню, большую осьмиугольную комнату в первом этаже, которую он, в своем новом увлечении роскошью, недавно отделал заново и увешал стены редкими гобеленами времен Ренессанса, найденными на чердаке его дома в Селби. В ту минуту, когда он уже взялся аа ручку двери, взгляд его упал на портрет, написанный Бэзилом Холлуордом. Дориан вздрогнул и отступил, словно чем-то пораженный, затем вошел в спальню. Однако, вынув бутоньерку из петлицы, он остановился в нерешительности - что-то его, видимо, смущало. В конце концов он вернулся в библиотеку и, подойдя к своему портрету, долго всматривался в него. При слабом свете, затененном желтыми шелковыми шторами, лицо на портрете показалось ему изменившимся. Выражение было какое-то другое, - в складке рта чувствовалась жестокость. Как странно!

Nella grande lanterna veneziana dorata, residuo di qualche barca dogale, che pendeva dal soffitto del grande atrio dai pannelli di quercia, bruciavano ancora le luci di tre fiammelle tremolanti: sembravano sottili petali azzurri di fiamma, bordati di fuoco bianco. Le spense e, gettando sulla tavola il cappello e il soprabito, si diresse attraverso la biblioteca verso la porta della camera da letto, una grande stanza ottagonale a pian terreno che lui, nel suo recente bisogno di lusso, aveva finito proprio allora di arredare, appendendovi certe curiose tappezzerie del Rinascimento trovate in una soffitta fuori uso di Selby Royal dove stavano ammucchiate. Girando la maniglia della porta gli occhi gli caddero sul suo ritratto dipinto da Basil Hallward. La sorpresa gli fece fare un salto all'indietro; quindi entrò in camera con un'aria alquanto perplessa. Dopo essersi tolto il fiore dall'occhiello sembrò esitare; finalmente tornò indietro, andò verso il ritratto e lo esaminò. Nella debole luce attenuata che riusciva a filtrare attraverso le tende di seta color crema, il volto gli sembrava leggermente cambiato. L'espressione pareva diversa; si sarebbe detto che nella bocca ci fosse una sfumatura di crudeltà. Era indubbiamente una strana cosa.

Отвернувшись от портрета, Дориан подошел к окну и раздвинул шторы. Яркий утренний свет залил комнату и разогнал причудливые тени, прятавшиеся по сумрачным углам. Однако в лице портрета попрежнему заметна была какая-то странная перемена, она даже стала явственнее. В скользивших по полотну ярких лучах солнца складка жестокости у рта видна была так отчетливо, словно Дориан смотрелся в зеркало после какого-то совершенного им преступления.

Si girò, andò alla finestra e tirò su la persiana. Il chiarore dell'alba inondò la stanza e spazzò via le ombre fantastiche, ricacciandole negli angoli oscuri, dove si fermarono rabbrividendo; ma l'espressione strana che aveva osservato nel volto del ritratto sembrava che ci fosse ancora, anzi, che si fosse ulteriormente intensificata. La luce vivida e palpitante del sole gli mostrava intorno alla bocca le linee crudeli, con la stessa chiarezza che se si fosse guardato allo specchio dopo aver commesso qualcosa di tremendo.

Он вздрогнул и, торопливо взяв со стола овальное ручное зеркало в украшенной купидонами рамке слоновой кости (один из многочисленных подарков лорда Генри), погляделся в него.

Ebbe un sussulto e, preso dalla tavola uno specchio ovale incorniciato di amorini d'avorio, uno dei molti regali di Lord Henry, guardò in fretta dentro le sue lucide profondità. Nessuna linea di quel genere alterava le sue labbra rosse. Che cosa significava?

Нет, его алые губы не безобразила такая складка, как на портрете. Что же это могло значить?

Si stropicciò gli occhi, si avvicinò al quadro e lo esaminò un'altra volta. Guardando la pittura non vi vide nessun segno di alterazione; eppure non c'era dubbio che l'intera espressione era cambiata.

Дориан протер глаза и, подойдя к портрету вплотную, снова стал внимательно рассматривать его. Краска, несомненно, была нетронута, никаких следов подрисовки. А между тем выражение лица явно изменилось. Нет, это ему не почудилось - страшная перемена бросалась в глаза.

Non era pura immaginazione; era una cosa di una terribile evidenza.

Сев в кресло, Дориан усиленно размышлял. И вдруг в его памяти всплыли слова, сказанные им в мастерской Бэзила Холлуорда в тот день, когда портрет был окончен. Да, он их отлично г помнил. Он тогда высказал безумное желание, чтобы портрет старел вместо него, а он оставался вечно молодым, чтобы его красота не поблекла, а печать страстей и пороков ложилась на лицо портрета. Да, он хотел, чтобы следы страданий и тяжких дум бороздили лишь его изображение на полотне, а сам он сохранил весь нежный цвет и прелесть своей, тогда еще впервые осознанной, юности. Неужели его желание исполнилось? Нет, таких чудес не бывает! Страшно даже и думать об этом. А между тем - вот перед ним его портрет со складкой жестокости у губ.

Si lasciò cadere su una sedia e iniziò a riflettere. D'improvviso gli balenò alla mente quello che aveva detto nello studio di Basil Hallward, il giorno in cui il ritratto era stato finito. Sì, lo ricordava perfettamente. Aveva espresso il desiderio pazzesco di poter restare giovane e che invecchiasse il ritratto; che la sua bellezza rimanesse immacolata e la faccia sulla tela portasse il peso delle sue passioni e dei suoi peccati; che le linee della sofferenza e del pensiero solcassero l'immagine dipinta ed egli potesse conservare integra in tutto il suo fiore la grazia delicata dell'adolescenza, della quale aveva acquistato coscienza in quel momento. Il suo voto poteva forse essere stato appagato?

Cose di questo genere erano impossibili; il solo pensarle sembrava mostruoso; eppure il ritratto gli stava di fronte con quella sfumatura di crudeltà nella bocca.

Жестокость? Разве он поступил жестоко? Виноват во всем пе он, виновата Сибила. Он воображал ее великой артисткой и за это полюбил. А она его разочаровала. Она оказалась ничтожеством, недостойным его любви. Однако сейчас он с безграничной жалостью вспомнил ту минуту, когда она лежала у его ног и плакала, как ребенок, вспомнил, с каким черствым равнодушием смотрел тогда на нее. Зачем он так создан, зачем ему дана такая душа?..

Однако разве и он не страдал? За те ужасные три часа, пока шел спектакль, он пережил столетия терзаний, вечность мук. Его жизнь, уж во всяком случае, равноценна ее жизни. Пусть он ранил Сибилу навек - но и она на время омрачила его жизнь. Притом женщины переносят горе легче, чем мужчины, так уж они создалы! Они живут одними чувствами, только ими и заняты. Они и любовников заводят лишь для того, чтобы было кому устраивать сцены. Так говорит лорд Генри, а лорд Генри знает женщин.

Crudeltà? Era forse stato crudele? La colpa era della ragazza, non sua. L'aveva sognata come una grande artista, le aveva dato il suo amore perché l'aveva creduta grande, e lei lo aveva deluso, era stata superficiale e indegna. Tuttavia, nel ripensarla stesa ai suoi piedi, che singhiozzava come una bambina, lo prese un senso di infinito rammarico. Gli tornò alla mente con quale indifferenza l'aveva guardata. Perché mai era fatto così? Perché mai gli era stata data un'anima simile? Anche lui però aveva sofferto. Durante le tre ore tremende che era durata la rappresentazione aveva vissuto secoli di sofferenza, eternità di torture. La sua vita valeva quanto quella di lei; lei lo aveva quasi distrutto per un momento, anche se lui l'aveva ferita per sempre. E poi le donne sono più adatte degli uomini a sopportare la sofferenza; vivono delle proprie emozioni, pensano soltanto alle proprie emozioni.

К чему же тревожить себя мыслями о Сибиле Вэйп? Ведь она больше для него не существует.

Quando prendono un amante lo fanno solo per avere qualcuno con il quale possono avere delle scene: l'aveva detto Lord Henry, e Lord Henry conosceva le donne. Perché inquietarsi a proposito di Sybil Vane? Lei ormai non era più niente per lui.

Ну а портрет? Как тут быть? Портрет храпит тайну его жизни и может всем ее поведать. Портрет научил его любить собственную красоту, - неужели тот же портрет заставит его возненавидеть собственную душу? Как ему и смотреть теперь на это полотно?

Ma il ritratto? che dire di questo? Possedeva il segreto della sua vita e raccontava la sua storia. Gli aveva insegnato l'amore per la propria bellezza; ora gli avrebbe forse insegnato l'odio contro la propria anima? Avrebbe mai potuto tornare a guardarlo?

Нет, нет, все это только обман чувств, вызванный душевным смятением. Он пережил ужасную ночь - вот ему и мерещится чтото. В мозгу его появилось то багровое пятнышко, которое делает человека безумным. Портрет ничуть не изменился, и воображать это - просто сумасшествие.

No, era soltanto un'illusione dei suoi sensi sconvolti. L'orribile notte che aveva passato si era lasciata dietro dei fantasmi. Sul suo cervello era caduta improvvisamente quella piccola goccia scarlatta che fa impazzire un uomo. Il ritratto non era cambiato; il solo pensarlo era follia.

Но человек на портрете смотрел на него с жестокой усмешкой, портившей прекрасное лицо. Золотистые волосы сияли в лучах утреннего солнца, голубые глаза встречались с глазами живого Дориана. Чувство беспредельной жалости проснулось в сердце Дориана - жалости не к себе, а к своему портрету. Человек на полотне уже изменился и будет меняться все больше! Потускнеет золото кудрей и сменится сединой. Увянут белые и алые розы юного лица. Каждый грех, совершенный им, Дорианом, будет ложиться пятном на портрет, портя его красоту...

Tuttavia questo lo guardava, con la sua bella faccia sciupata e il suo sorriso crudele. Nella luce del sole mattutino i suoi capelli chiari brillavano, gli occhi azzurri incontravano i suoi. Fu preso da un senso d'infinita pietà, non tanto di se stesso, quanto dell'immagine dipinta di se stesso. Questa già si era alterata e si sarebbe alterata ancora. L'oro sarebbe appassito, trasformandosi in grigio; le rose rosse e bianche sarebbero morte.

Нет, нет, он не станет больше грешить! Будет ли портрет меняться или нет, - все равно этот портрет станет как бы его совестью. Надо отныне бороться с искушениями. И больше не встречаться с лордом Генри - или, по крайней мере, не слушать его опасных, как тонкий яд, речей, которые когда-то в саду Бэзила Холлуорда впервые пробудили в нем, Дориане, жажду невозможного.

Per ogni peccato commesso da lui una macchia ne avrebbe sporcato e deturpato la bellezza. Ma egli non avrebbe peccato. Il ritratto, mutato o immutato, avrebbe costituito per lui l'emblema visibile della coscienza. Avrebbe resistito alle tentazioni; non avrebbe più visto Lord Henry, o, almeno, non avrebbe più dato ascolto a quelle teorie sottili e velenose che per la prima volta, nel giardino di Basil Hallward, avevano fatto nascere in lui la passione delle cose impossibili. Sarebbe tornato da Sybil Vane, le avrebbe chiesto perdono, l'avrebbe sposata, avrebbe cercato di tornare ad amarla.

И Дориан решил вернуться к Сибиле Вэйн, загладить свою вину. Он женится на Сибиле и постарается снова полюбить ее. Да, это его долг. Она, наверное, сильно страдала, больше, чем он. Бедняжка! Он поступил с ней, как бессердечный эгоист. Любовь вернется, они будут счастливы. Жизнь его с Сибилой будет чиста и прекрасна.

Sì, questo era il suo dovere. Lei doveva aver sofferto più di lui. Povera creatura! Era stato crudele ed egoista con lei. Il fascino che lei aveva esercitato sul suo animo sarebbe risorto; sarebbero stati felici insieme e con lei la sua vita sarebbe stata bella e pura.

Он встал с кресла и, с содроганием взглянув последний раз на портрет, заслонил его высоким экраном.

- Какой ужас! - пробормотал он про себя и, подойдя к окну, распахнул его.

Он вышел в сад, на лужайку, и жадно вдохнул всей грудью свежий утренний воздух. Казалось, ясное утро рассеяло все темные страсти, и Дориан думал теперь только о Сибиле. В сердце своем он слышал слабый отзвук прежней любви. Он без конца твердил имя возлюбленной. И птицы, заливавшиеся в росистом саду, как будто рассказывали о ней цветам.

Si alzò dalla sedia e spiegò un grande paravento davanti al ritratto, rabbrividendo nel guardarlo. - Orribile! - mormorò a se stesso, andando alla finestra e aprendola. Uscì fuori sull'erba e tirò un respiro profondo. L'aria fresca del mattino sembrò dissipare tutte le sue oscure passioni. Pensava soltanto a Sybil, gli tornò una specie di eco indistinta del suo amore e ripeté più volte il nome di lei.

Gli uccellini che cantavano nel giardino umido di rugiada sembravano parlare di lei ai fiori.