< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

Когда Виктор вошел, Дориан пристально посмотрел на него, пытаясь угадать, не вздумал ли он заглянуть за экран. Лакей с самым невозмутимым видом стоял, ожидая приказаний. Дориан закурил папиросу и, подойдя к зеркалу, поглядел в него. В зеркале ему было отчетливо видно лицо Виктора. На этом лице не выражалось ничего, кроме спокойной услужливости. Значит, опасаться нечего. Все же он решил, что надо быть настороже.

Quando entrò il domestico, lo fissò intensamente, chiedendosi se avesse avuto l'idea di dare un'occhiata dietro il paravento. Il servitore, perfettamente impassibile, aspettava ordini. Dorian accese una sigaretta, andò allo specchio e vi diede uno sguardo.

Poteva vedervi riflesso perfettamente il viso di Victor, una maschera placida di servilità. Non c'era quindi da aver paura; tuttavia gli sembrò che fosse bene stare in guardia.

Медленно отчеканивая слова, он приказал Виктору позвать к нему экономку, а затем сходить в багетную мастерскую и попросить хозяина немедленно прислать ему двоих рабочих. Ему показалось, что лакей, выходя из комнаты, покосился на экран. Или это только его фантазия? Через несколько минут в библиотеку торопливо вошла миссис Лиф в черном шелковом платье и старомодных нитяных митенках на морщинистых руках. Дориан спросил у нее ключ от бывшей классной комнаты.

Parlando con estrema lentezza, gli disse di far sapere alla governante che voleva vederla e poi di andare dal fabbricante di cornici pregandolo di mandare immediatamente due dei suoi uomini.

Gli sembrò che nell'uscire il servitore girasse gli occhi verso il paravento. O si trattava di pura immaginazione?

Qualche minuto dopo comparve nella biblioteca la signora Leaf, vestita di seta nera e con un paio di antiquati mezzi guanti di filo sulle mani rugose. Le chiese la chiave dello studio dei ragazzi.

- От старой классной, мистер Дориан? - воскликнула она.- Да там полно пыли! Я сперва велю ее прибрать и все привести в порядок. А сейчас вам туда и заглянуть нельзя! Никак нельзя!

- Il vecchio studio, signor Dorian? - esclamò lei. - Ma è tutto pieno di polvere. Bisogna che lo faccia ripulire e mettere in ordine prima che ci andiate. Ora non è visibile, no davvero.

- Не нужно мне, чтобы ее убирали, Лиф. Мне только ключ нужен.

- Non voglio che sia messo in ordine, Leaf; voglio soltanto la chiave.

- Господи, да вы будете весь в паутине, сэр, если туда войдете. Ведь вот уже пять лет комнату не открывали - со дня смерти его светлости.

- Ma se ci entrate vi coprirete di ragnatele. Sono cinque anni che non è stato aperto; da quando morì Sua Signoria.

Questa menzione di suo nonno lo fece trasalire; conservava di lui un ricorso odioso.

При упоминании о старом лорде Дориана передернуло: у пего остались очень тягостные воспоминания о покойном деде.

- Non fa niente - rispose. - Voglio soltanto vedere la stanza e basta. Datemi la chiave.

- Пустяки, - ответил он.- Мне нужно только на минуту заглянуть туда, и больше ничего. Дайте мне ключ.

- Eccola - disse la vecchia, rovistando nel mazzo con le mani tremanti e incerte. - Ma non avrete mica l'idea di andarci a stare? Qui è talmente comodo!

- Вот, возьмите, сэр.- Старушка неловкими дрожащими руками перебирала связку ключей.- Вот этот. Сейчас сниму его с кольца. Но вы же не думаете перебираться туда, сэр? Здесь внизу у вас так уютно!

- No, no - gridò lui con voce arrogante. - Grazie, Leaf. Non serve altro.

Lei indugiò qualche minuto e cominciò a chiacchierare di certi dettagli dell'andamento domestico.

- Нет, нет, - перебил Дориан нетерпеливо.- Спасибо, Лиф, можете идти.

Dorian, sospirando, le disse di fare quello che credeva meglio. La donna uscì dalla stanza, tutta sorridente.

Экономка еще на минуту замешкалась, чтобы поговорить о каких-то хозяйственных делах. Дориан со вздохом сказал ей, что но всем полагается на нее. Наконец она ушла очень довольная. Как только дверь за ней захлопнулась, Дориан сунул ключ в карман и окинул взглядом комнату. Ему попалось на глаза атласное покрывало, пурпурное, богато расшитое золотом, - великолепный образец венецианского искусства конца XVII века, - привезенное когда-то его дедом из монастыря близ Болоньи. Да, этим покрывалом можно закрыть страшный портрет! Быть может, опо некогда служило погребальным покровом. Теперь эта ткань укроет картину разложения, более страшного, чем разложение трупа, ибо оно будет порождать ужасы, и ему не будет конца. Как черви пожирают мертвое тело, так пороки Дориана Грея будут разъедать его изображение на полотне. Они изгложут его красоту, уничтожат очарование. Они осквернят его и опозорят. И всетаки портрет будет цел. Он будет жить вечно.

Appena richiusa la porta, Dorian si mise la chiave in tasca e diede un'occhiata in giro. L'occhio gli cadde su una grande coperta di satin purpureo pesantemente ricamata d'oro, un magnifico pezzo di stoffa veneziana della fine del diciassettesimo secolo, che suo nonno aveva trovato in un convento nei pressi di Bologna. Andava proprio bene per avvolgere quell'oggetto spaventoso.

Forse era servito più volte per fare da coltre mortuaria; ora doveva servire a nascondere una cosa che aveva una corruzione sua propria, peggiore perfino della corruzione della morte; una cosa generatrice di orrori e che non sarebbe morta mai.

I suoi peccati sarebbero stati per l'immagine dipinta sulla tela quello che il verme è per il cadavere: ne avrebbero disfatta la bellezza, ne avrebbero divorato la grazia, l'avrebbero sfigurata, l'avrebbero resa ripugnante; ma quella cosa avrebbe tuttavia continuato a vivere. Sarebbe vissuta per sempre.

При этой мысли Дориан вздрогнул и на миг пожалел, что не сказал правду Холлуорду. Бэзил поддержал бы его в борьбе с влиянием лорда Генри и с еще более опасным влиянием его собственного темперамента. Любовь, которую питает к нему Бэзил (а это, несомненно, самая настоящая любовь), - чувство благородное и возвышенное. Это не обыкновенное физическое влечение к красоте, порожденное чувственными инстинктами и умирающее, когда они ослабевают в человеке. Нет, это любовь такая, какую знали Микеланджело, и Монтень, и Викельман, и Шекспир. Да, Бэзил мог бы спасти его. Но теперь уже поздно. Прошлое всегда можно изгладить раскаянием, забвением или отречением, будущее же неотвратимо. Дориан чувствовал, что в нем бродят страсти, которые найдут себе ужасный выход, и смутные грезы, которые омрачат его жизнь, если осуществятся. Он снял с кушетки пурпурнозолотое покрывало и, держа его в обеих руках, зашел за экран. Не стало ли еще противнее лицо на портрете? Нет, никаких новых изменений не было заметно. И всетаки Дориан смотрел на него теперь с еще большим отвращением. Золотые кудри, голубые глаза и розовые губы - все как было. Изменилось только выражение лица. Оно ужасало своей жестокостью. В сравнении с этим обвиняющим лицом как ничтожны были укоры Бэзила, как пусты и ничтожны! С портрета на Дориана смотрела его собственная душа и призывала его к ответу.

Rabbrividì e per un attimo deplorò di non aver detto a Basil la vera ragione che l'aveva mosso a nascondere il ritratto: Basil lo avrebbe aiutato a resistere all'influenza di Lord Henry e alle influenze ancora più velenose provenienti dal suo stesso temperamento. L'amore che il pittore nutriva per lui, poiché si trattava di un vero amore, non aveva in sé niente che non fosse nobile e intellettuale.

Non era quella ammirazione soltanto fisica della bellezza, che nasce dai sensi e muore quando i sensi si stancano; era lo stesso amore che avevano conosciuto Michelangelo, Montaigne, Winckelmann e lo stesso Shakespeare. Basil avrebbe potuto salvarlo; ma ormai era troppo tardi. Il passato poteva sempre essere annullato: bastavano per questo il pentimento, la rinuncia, l'oblio.

Ma il futuro era inevitabile. In lui si agitavano passioni che avrebbero trovato uno sfogo terribile, sogni che avrebbero trasformato in realtà l'ombra della loro perversione.

Prese dal divano la grande stoffa porpora e oro che lo ricopriva e andò dietro il paravento tenendola in mano. La faccia sulla tela era più turpe di prima? Non gli sembrò cambiata; tuttavia la repulsione che gli ispirava aumentò. Capelli d'oro, occhi azzurri, labbra rosse, tutto c'era: quello che era alterato era solo l'espressione e questa, nella sua crudeltà, era orribile. In confronto al biasimo che vi vedeva, com'erano stati superficiali i rimproveri di Basil a proposito di Sybil Vane, superficiali, privi di ogni valore! Dalla tela la sua anima stessa lo fissava e lo chiamava a giudizio.

С гримасой боли Дориан поспешно набросил на портрет роскошное покрывало. В эту минуту раздался стук в дверь, и он вышел изза экрана как раз тогда, когда в комнату вошел лакей.

Gettò la ricca coltre sul ritratto con un'espressione di sofferenza in viso. Mentre faceva questo, bussarono alla porta; si ritrasse e il domestico entrò.

- Gli uomini sono arrivati, Monsieur.

- Люди здесь, мосье.

Дориан подумал, что Виктора надо услать сейчас же, чтобы он не знал, куда отнесут портрет. У Виктора глаза умные, и в них светится хитрость, а может, и коварство. Ненадежный человек! И, сев за стол, Дориан написал записку лорду Генри, в которой просил прислать что-нибудь почитать и напоминал, что они сегодня должны встретиться в четверть девятого.

Disse a se stesso che bisognava liberarsi subito di quell'uomo: non doveva sapere dove sarebbe stato portato il ritratto. C'era in lui un qualcosa di furbesco; i suoi occhi erano pensosi e traditori. Si sedette alla scrivania e scrisse un biglietto per Lord Henry, pregandolo di mandargli qualche cosa da leggere e ricordandogli l'appuntamento che si erano dati per le otto e un quarto di quella sera.

- Передайте лорду Генри и подождите ответа, - сказал он Виктору, вручая ему записку.- А рабочих приведите сюда.

- Aspettate la risposta - disse, porgendoglielo, - e fate entrare quegli uomini.

Через дветри минуты в дверь снова постучали, появился мистер Хаббард собственной персоной, знаменитый багетный мастер с СаутОдлистрит, и с ним его помощник, довольно неотесанный парень. Мистер Хаббард представлял собой румяного человечка с рыжими бакенбардами. Его поклонение искусству значительно умерялось хроническим безденежьем большинства его клиентов - художников. Он не имел обыкновения ходить на дом к заказчикам, он ждал, чтобы они сами пришли к нему в мастерскую. Но для Дориана Грея он всегда делал исключение. В Дориане было что-то такое, что всех располагало к нему. Приятно было даже только смотреть на него.

Un paio di minuti dopo bussarono di nuovo e il signor Hubbard, il famoso corniciaio di South Audley Street, entrò con un giovane operaio dall'aria piuttosto rozza. Il signor Hubbard era un uomo con l'aspetto florido e con la barba rossa, nel quale l'ammirazione per l'arte era mitigata dall'eterna mancanza di denaro della maggior parte degli artisti con i quali aveva a che fare. Di regola non si allontanava mai dalla sua bottega, ma faceva sempre un'eccezione per Dorian Gray.

C'era qualche cosa in Dorian che affascinava tutti quanti: il solo vederlo era un piacere.

- In che cosa posso servirvi, signor Gray? - disse, stropicciandosi le grasse mani lentigginose. - Ho voluto concedermi l'onore di venire personalmente. Proprio in questo momento ho ricevuto una meraviglia di cornice. L'ho comprata a un'asta. Fiorentina antica: credo che provenga da fonthill.

- Чем могу служить, мистер Грей? - осведомился почтенный багетчик, потирая пухлые веснушчатые руки.- Я полагал, что мне следует лично явиться к вам. Я как раз приобрел чудесную раму, сэр. Она мне досталась на распродаже. Старинная флорентийская - должно быть, из Фонтхилла. Замечательно подойдет для картины с религиозным сюжетом, мистер Грей!

Mirabilmente adatta per un quadro di soggetto religioso, signor Gray.

- Mi dispiace che vi siate disturbato a venire, signor Hubbard.

- Извините, что побеспокоил вас, мистер Хаббард. Я зайду, конечно, взглянуть на раму, хотя сейчас не особенно увлекаюсь религиозной живописью. Но сегодня мне требуется только перенести картину на верхний этаж. Она довольно тяжелая, поэтому я и попросил вас прислать людей.

Passerò certamente a vedere la cornice, per quanto in questo momento l'arte sacra non mi interessi molto; ma oggi voglio soltanto far portare un quadro all'ultimo piano della casa e dato che è piuttosto pesante avevo pensato di pregarvi di prestarmi un paio dei vostri operai.

- Nessun disturbo, Mister Gray. Sono felice di potervi essere utile. Qual è quest'opera d'arte?

- Помилуйте, мистер Грей, какое же беспокойство? Я очень рад, что могу вам быть полезен. Где картина, сэр?

- Questa - disse Dorian, rimovendo il paravento. - Potete trasportarla così come sta, con la coperta e tutto? Non vorrei che si graffiasse su per le scale.

- Вот она, - ответил Дориан, отодвигая в сторону экран.- Можно ее перенести как есть, не снимая покрывала? Я боюсь, как бы ее не исцарапали при переноске.

- Nessuna difficoltà - disse il gioviale corniciaio, cominciando, con l'aiuto del garzone, a staccare il quadro dalle lunghe catene di bronzo alle quali era appeso. - E ora dove lo portiamo, signor Gray?

- Ничего тут нет трудного, сэр, - услужливо сказал багетчик и с помощью своего подручного начал снимать портрет с длинных медных цепей, на которых он висел.- А куда же прикажете ее перенести, мистер Грей?

- Vi mostrerò la strada, signor Hubbard, se volete avere la cortesia di seguirmi. O forse sarà meglio che andiate avanti voi.

- Я вам покажу дорогу, мистер Хаббард. Будьте добры следовать за мной. Или, пожалуй, лучше вы идите вперед. К сожалению, это на самом верху. Мы пройдем по главной лестнице, она шире.

Purtroppo è proprio in cima alla casa. Saliremo per lo scalone che è più largo.

Он распахнул перед ними дверь, и они прошли в холл, а оттуда стали подниматься по лестнице наверх. Изза украшений массивной рамы портрет был чрезвычайно громоздким, и время от времени Дориан пытался помогать рабочим, несмотря на подоютрастные протесты мистера Хаббарда, который, как все люди его сословия, не мог допустить, чтобы знатный джентльмен делал что-либо поле зное.

Tenne aperta la porta per loro ed essi uscirono nell'ingresso e iniziarono a salire. Il tipo complicato di cornice aveva reso il quadro molto voluminoso e ogni tanto Dorian dovette dare una mano per aiutare, a dispetto delle proteste ossequiose del signor Hubbard, che sentiva quel vivo dispiacere che sente ogni vero lavoratore nel vedere un signore fare qualcosa di utile.

- Un bel peso da portare - disse l'ometto, ansimando e asciugandosi la fronte lucida, quando furono arrivati all'ultimo pianerottolo.

- Груз немалый, сэр, - сказал он, тяжело дыша, когда они добрались до верхней площадки, и отер потную лысину. - Да, довольнотаки тяжелый, - буркнул в ответ Дориан, отпирая дверь комнаты, которая отныне должна была хранить его странную тайну и скрывать его душу от людских глаз. Больше четырех лет он не заходил сюда. Когда он был ребенком, здесь была его детская, потом, когда подрос, - классная комната. Эту большую, удобную комнату покойный лорд Келсо специально пристроил для маленького внука, которого он за поразительное сходство с матерью или по каким-то другим причинам терпеть не мог и старался держать подальше от себя. Дориан подумал, что с тех пор в комнате ничего не переменилось. Так же стоял здесь громадный итальянский сундук - cassone - с причудливо расписанными стенками и потускневшими от времени золочеными украшениями, в нем часто прятался маленький Дориан. На месте был и книжный шкаф красного дерева, набитый растрепанными учебниками, а на стене рядом висел все тот же ветхий фламандский гобелен, на котором сильно вылинявшие король и королева играли в шахматы в саду, а мимо вереницей проезжали на конях сокольничьи, держа на своих латных рукавицах соколов в клобучках. Как все это было знакомо Дориану! Каждая минута его одинокого детства вставала перед ним, пока он осматривался кругом. Он вспомнил непорочную чистоту той детской жизни, и жутко ему стало при мысли, что именно здесь будет стоять роковой портрет. Не думал он в те безвозвратные дни, что его ожидает такое будущее! Но в доме нет другого места, где портрет был бы так надежно укрыт от любопытных глаз. Ключ теперь в руках у него, Дориана, и никто другой не может проникнуть сюда. Пусть лицо портрета под своим пурпурным саваном становится скотски тупым, жестоким и порочным. Что за беда? Ведь никто этого не увидит. Да и сам он не будет этого видеть. К чему наблюдать отвратительное разложение своей души? Он сохранит молодость - и этого довольно.

Впрочем, разве он не может исправиться? Разве позорное будущее так уж неизбежно? Быть может, в жизнь его войдет большая любовь и очистит его, убережет от новых грехов, рождающихся в душе и теле, - тех неведомых, еще никем не описанных грехов, которым самая таинственность их придает коварное очарование. Быть может, настанет день, когда этот алый чувственный рот утратит жестокое выражение и можно будет показать миру шедевр Бэзила Холлуорда?..

- Sì - mormorò Dorian - ho paura che sia piuttosto pesante - e aprì la porta che immetteva nella stanza destinata a custodire per lui lo strano segreto della sua vita e a nascondere a ogni sguardo estraneo la sua anima.

Non era entrato in quella stanza da più di quattro anni; da quando l'aveva usata, all'inizio, da bambino, come stanza da giuoco, poi, cresciuto, come studio. Era una camera grande e ben proporzionata, che il defunto Lord Kelso aveva fatto costruire appositamente perché servisse al nipotino che aveva sempre odiato e desiderato di tener lontano, per la sua strana somiglianza con la madre e per altri motivi. A Dorian sembrò che non fosse molto cambiata. C'era l'enorme cassone italiano, coi pannelli fantasticamente dipinti e le modanature dorate annerite dal tempo, nel quale si era acquattato tante volte da bambino. C'era la libreria di legno indiano, piena dei suoi libri di scuola tutti sgualciti. Dietro di questa, pendeva dal muro la stessa logora tappezzeria fiamminga, sulla quale un Re e una Regina scoloriti stavano giocando a scacchi in un giardino, mentre passava un gruppo di falconieri portando sul pugno coperto dal guanto gli uccelli incappucciati.

Come se la ricordava! Nel girare lo sguardo intorno alla stanza, gli tornarono in mente tutti i momenti della sua fanciullezza solitaria; ricordò la purezza immacolata della sua vita di adolescente e gli sembrò orribile che proprio in quella stanza dovesse essere nascosto quel fatale ritratto. Come era lontano, in quei tempi passati, dal pensare a tutto quello che gli riservava il destino!

Ma in tutta la casa non esisteva un posto altrettanto al sicuro dagli sguardi indiscreti. La chiave l'aveva lui e nessun altro poteva entrare. Sotto la coltre di porpora, il volto dipinto sulla tela poteva diventare bestiale, sozzo, immondo. Che cosa importava, se nessuno poteva vederlo? Non l'avrebbe visto neppure lui. Perché avrebbe dovuto assistere al nauseabondo corrompersi della sua anima? Conservava la giovinezza, e questo bastava. E poi, non poteva darsi, dopo tutto, che la sua natura si facesse più bella? Non c'era nessun motivo perché il futuro dovesse essere così pieno di vergogna. L'amore poteva trovarsi sulla sua strada, purificarlo, proteggerlo da quei peccati che sembravano già fermentargli nello spirito e nella carne, quei curiosi peccati ineffigiati ai quali lo stesso mistero dava raffinatezza e fascino. Forse un giorno quell'espressione crudele si sarebbe dileguata dalla scarlatta bocca sensuale ed egli avrebbe potuto mostrare al mondo il capolavoro di Basil Hallward.

No; era impossibile. Ora per ora, settimana per settimana, quella cosa sulla tela invecchiava.

Нет, на это надежды нет. Ведь с каждым часом, с каждой неделей человек на полотне будет становиться старше. Если даже на нем не отразятся тайные преступления и пороки, - безобразных следов времени ему не избежать. Щеки его станут дряблыми или ввалятся. Желтые "гусиные лапки" лягут вокруг потускневших глаз и уничтожат их красоту. Волосы утратят блеск, рот, как всегда у стариков, будет бессмысленно полуоткрыт, губы безобразно отвиснут. Морщинистая шея, холодные руки со вздутыми синими венами, сгорбленная спина - все будет как у его покойного деда, который был так суров к нему. Да, портрет надо спрятать, ничего не поделаешь!

Anche se sfuggiva alla bruttezza del peccato non poteva sfuggire a quella dell'età. Le guance si sarebbero incavate, o sarebbero diventate flaccide; rughe giallastre sarebbero apparse intorno agli occhi smorti, rendendoli orribili; i capelli avrebbero perso la lucentezza, la bocca sarebbe diventata semiaperta o cascante, avrebbe assunto quell'aspetto stupido e volgare che hanno le bocche dei vecchi.

Avrebbe avuto il collo grinzoso, le mani fredde, dalle vene azzurrine, il corpo contorto, come lui lo ricordava del nonno che era stato tanto duro per la sua fanciullezza. Bisognava nascondere il ritratto; non c'era altra possibilità.

- Несите сюда, мистер Хаббард, - устало сказал Дориан, обернувшись.- Извините, что задержал вас. Я задумался о другом и забыл, что вы ждете.

- Portatelo dentro, signor Hubbard, per favore - disse con voce stanca, girandosi indietro. - Scusatemi se vi ho fatto aspettare tanto; stavo pensando a un'altra cosa.

- Ничего, мистер Грей, я рад был передохнуть, - отозвался багетчик, все еще не отдышавшийся.- Куда прикажете поставить картину,сэр?

- Un po' di riposo fa sempre piacere, signor Gray - rispose il corniciaio, che ansimava ancora. - Dove lo mettiamo?

- Куда-нибудь , все равно. Ну, хотя бы тут. Вешать не надо. Просто прислоните ее к стене. Вот так, спасибо.

- Oh, in qualunque posto. Qui andrà bene. Non voglio appenderlo; basta appoggiarlo al muro.

Grazie.

- Si può guardare l'opera d'arte?

- Нельзя ли взглянуть на это произведение искусства, сэр? Дориан вздрогнул.

Dorian trasalì. Disse, tenendogli gli occhi addosso: - Non vi interesserebbe, signor Hubbard.

- Не стоит. Оно вряд ли вам понравится, мистер Хаббард, - сказал он, в упор глядя на багетчика. Он готов был кинуться на него и повалить его на пол, если тот посмеет приподнять пышную завесу, скрывающую тайну его жизни.Ну, не буду больше утруждать вас. Очень вам признателен, что вы были так любезны и пришли сами.

Si sentiva pronto a saltargli addosso e a gettarlo per terra se avesse osato di sollevare il fastoso velame che copriva il segreto della sua vita.

- Non ho bisogno di disturbarvi oltre. Vi sono davvero grato per aver avuto la gentilezza di venire.

- Не за что, мистер Грей, не за что! Я всегда к вашим услугам, сэр!

- Niente, niente, signor Gray. Sempre disposto a fare qualunque cosa per voi. - E il signor Hubbard si avviò giù per la scala, seguito dal garzone, che si girò indietro a guardare Dorian con un'espressione di timida ammirazione sul viso rude e sgraziato.

Мистер Хаббард, тяжело ступая, стал спускаться с лестницы, а за ним - его подручный, который то и дело оглядывался на Дориана с выражением робкого восхищения на грубоватом лице: он в жизни не видел таких обаятельных и красивых людей.

Non aveva mai visto un essere così meraviglioso.

Quando il rumore dei loro passi si fu dileguato, Dorian chiuse la porta e si mise in tasca la chiave.

Ora si sentiva al sicuro.

Как только внизу затих шум шагов, Дориан запер дверь и ключ положил в карман. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Ничей глаз не увидит больше страшный портрет. Он один будет лицезреть свой позор.

Nessuno avrebbe visto mai quell'orribile cosa; la sua ignominia non sarebbe stata vista da altri occhi se non dai suoi.

Tornando nella biblioteca vide che erano appena passate le cinque e che avevano già portato il tè.

Вернувшись в библиотеку, он увидел, что уже шестой час и чай подан. На столике темного душистого дерева, богато инкрустированном перламутром (это был подарок леди Рэдли, жены его опекуна, дамы, вечно занятой своими болезнями и прошлую зиму жившей в Каире), лежала записка от лорда Генри и рядом с неюкнижка в желтой, немного потрепанной обложке, а на чайном подносе - третий выпуск "СентДжемской газеты". Очевидно, Виктор уже вернулся. Дориан спрашивал себя, не встретился ли его лакей с уходившими рабочими и не узнал ли от них, что они здесь делали. Виктор, разумеется, заметит, что в библиотеке нет портрета... Наверное, уже заметил, когда подавал чай. Экран был отодвинут, и пустое место на стене сразу бросалось в глаза. Чего доброго, он как-нибудь ночью накроет Виктора, когда тот будет красться наверх, чтобы взломать дверь классной. Ужасно это - иметь в доме шпиона! Дориану приходилось слышать о том, как богатых людей всю жизнь шантажировал кто-нибудь из слуг, которому удалось прочесть письмо или подслушать разговор, подобрать визитную карточку с адресом, найти у хозяина под подушкой увядший цветок или обрывок смятого кружева... При этой мысли Дориан вздохнул и, налив себе чаю, распечатал письмо. Лорд Генри писал, что посылает вечернюю газету и книгу, которая, верно, заинтересует Дориана, а в четверть девятого будет ожидать его в клубе.

Su un tavolino di legno scuro e profumato, riccamente intarsiato di madreperla, dono di Lady Radley, moglie del suo tutore, graziosa ammalata di professione che aveva passato l'inverno precedente al Cairo, c'era un biglietto di Lord Henry e vicino a questo un libro legato in carta gialla con la copertina leggermente lacerata e i margini sporchi.

Sul vassoio del tè era stata deposta una copia della "Saint James' Gazette". Evidentemente Victor era tornato. Si chiese se avesse incontrato nell'ingresso i due che uscivano e fosse riuscito a sapere da loro quello che avevano fatto. Certo si sarebbe accorto della mancanza del quadro; indubbiamente se ne era già accorto quando aveva portato il tè. Il paravento non era stato rimesso a posto e sulla parete era visibile uno spazio vuoto. Una notte, forse, l'avrebbe sorpreso nell'atto di salire le scale pian piano e di tentare di forzare la porta della stanza. Avere una spia in casa era una cosa orribile. Aveva sentito parlare di ricchi signori che erano stati ricattati per tutta la vita da un servo che aveva letto una lettera o sorpreso una conversazione o raccattato un biglietto con un indirizzo o trovato sotto un cuscino un fiore avvizzito oppure un pezzetto sgualcito di trina.

Дориан рассеянно взял газету и стал ее просматривать. На пятой странице ему бросилась в глаза заметка, отчеркнутая красным карандашом. Он прочел следующее:

"Следствие по делу о смерти актрисы. Сегодня утром в БэллТэверн на ХокстонРод участковым следователем, мистером Дэнби, произведено было дознание о смерти молодой актрисы Сибилы Вэйн, последнее время выступавшей в Холборнском Королевском театре. Следствием установлена смерть от несчастного случая. Глубокое сочувствие вызывала мать покойной, которая была в сильном волнении, когда давали показания она и доктор Бирелл, производивший вскрытие тела Сибилы Вэйн".

Sospirò, si versò il tè e apri il biglietto di Lord Henry. Diceva semplicemente che gli mandava il giornale della sera e un libro che poteva interessarlo e che alle otto e un quarto si sarebbe trovato al circolo. Spiegò lentamente il giornale e lo scorse. Un segno a matita rossa sulla quinta pagina colpì il suo sguardo: era destinato ad attrarre la sua attenzione sul trafiletto seguente: INCHIESTA SU UN ATTRICE Stamane alla Taverna della Campana in Hoxton Road è stata tenuta un'inchiesta dal signor Danby, Coroner distrettuale, sul cadavere di Sybil Vane, giovane attrice scritturata di recente al Royal Theatre di Holborn. E' stato emesso un verdetto di morte accidentale. Sono state espresse molte condoglianze alla madre, che si è dimostrata grandemente afflitta tanto durante la propria deposizione quanto durante la deposizione del Dottor Birrell, che ha eseguito l'autopsia della defunta.

Дориан, нахмурившись, разорвал газету и выбросил клочки в корзину. Как все это противно! Как ужасны эти отвратительные подробности! Он рассердился на лорда Генри, приславшего ему эту заметку. А еще глупее то, что он обвел ее красным карандашом: ведь Виктор мог ее прочесть. Для этого он достаточно знает английский язык.

Aggrottò le sopracciglia, stracciò il giornale in due pezzi e, attraversata la stanza, lo gettò via.

Com'era brutto tutto questo e come la bruttezza mostrava le cose nella loro orrenda realtà!

Era un po' seccato che Lord Henry gli avesse mandato quella notizia, e certo era stato stupido a segnarla con la matita rossa.

Да, может быть, лакей уже прочел и что-то подозревает... А впрочем, к чему беспокоиться? Какое отношение имеет Дориан Грей к смерти Сибилы Вэйн? Ему бояться нечего - он ее не убивал.

Victor poteva averla letta; conosceva l'inglese abbastanza da poterlo fare. Forse l'aveva letta e aveva cominciato a sospettare qualche cosa. Ma d'altra parte che importava? Che c'entrava Dorian Gray con la morte di Sybil Vane? Non c'era niente da temere.

Взгляд Дориана случайно остановился на желтой книжке, присланной лордом Генри. "Интересно, что это за книга?" - подумал он и подошел к столику, на котором она лежала. Осьмиугольный, выложенный перламутром столик казался ему работой каких-то неведомых египетских пчел, лепивших свои соты из серебра. Взяв книгу, Дориан уселся в кресло и стал ее перелистывать. Не прошло и нескольких минут, как он уже погрузился в чтение.

Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой. Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним.

Dorian Gray non l'aveva uccisa.

Lo sguardo gli cadde sul libro giallo che gli aveva mandato Lord Henry. Che cos'era? Si diresse verso il tavolinetto ottagonale color perla, che gli era sempre sembrato simile al lavoro di strane api egiziane che avessero lavorato l'argento, si sedette in una poltrona e cominciò a sfogliare le pagine. Dopo pochi minuti era completamente assorto nella lettura, perché quello era il libro più strano che avesse mai letto. Gli sembrava di vedersi sfilare davanti, in un corteo muto, i peccati del mondo in vesti squisite, al suono delicato dei flauti. Cose che aveva vagamente sognate diventarono immediatamente reali per lui; cose che non aveva mai sognate gli furono gradualmente rivelate.

То был роман без сюжета, вернее - психологический этюд. Единственный герой его, молодой парижанин, всю жизнь был занят только тем, что в XIX веке пытался воскресить страсти и умонастроения всех прошедших веков, чтобы самому пережить все то, через что прошла мировая душа. Его интересовали своей искусственностью те формы отречения, которые люди безрассудно именуют добродетелями, и в такой же мере - те естественные порывы возмущения против них, которые мудрецы все еще называют пороками. Книга была написана своеобразным чеканным слогом, живым, ярким и в то же время туманным, изобиловавшим всякими арго и архаизмами, техническими терминами и изысканными парафразами. В таком стиле писали тончайшие художники французской школы символистов. Встречались здесь метафоры, причудливые, как орхидеи, и столь же нежных красок. Чувственная жизнь человека описывалась в терминах мистической философии. Порой трудно было решить, что читаешь - описание религиозных экстазов какого-нибудь средневекового святого или бесстыдные признания современного грешника. Это была отравляющая книга. Казалось, тяжелый запах курений поднимался от ее страниц и дурманил мозг. Самый ритм фраз, вкрадчивая монотонность их музыки, столь богатой сложными рефренами и нарочитыми повторами, склоняла к болезненной мечтательности. И, глотая одну главу за другой, Дориан не заметил, как день склонился к вечеру и в углах комнаты залегли тени.

Era un romanzo senza intreccio e con un personaggio soltanto; o, per meglio dire, era semplicemente uno studio psicologico su un giovane parigino che passava la vita tentando di realizzare nel diciannovesimo secolo tutte le passioni e i modi di vivere propri di tutti i secoli salvo che del suo e di assommare in se stesso, per così dire, i vari stati d'animo che lo spirito del mondo è venuto attraversando, amando per la pura loro artificiosità quelle rinunce alle quali l'umanità ha dato poco saggiamente il nome di virtù, non meno di quelle ribellioni naturali che i saggi continuano a chiamare peccati. Era scritto in quello stile curiosamente ingioiellato, vivido e oscuro insieme, pieno di frasi di gergo e di arcaismi, di espressioni tecniche e di parafrasi elaborate, che caratterizza l'opera di alcuni tra i migliori artisti della scuola francese dei Simbolisti. Conteneva metafore mostruose come orchidee e non meno raffinate di queste nel colore.

La vita dei sensi vi era descritta coi termini della filosofia mistica. A volte era impossibile dire se si stava leggendo le estasi spirituali di qualche santo del Medio Evo oppure le confessioni morbose di un peccatore moderno. Era un libro velenoso. L'odore pesante dell'incenso sembrava aderire alle sue pagine e sconvolgere lo spirito. Nella mente del giovine, mentre passava da un capitolo all'altro, la pura cadenza delle frasi, la sottile monotonia della loro musica, piena com'era di ritornelli complessi e di movenze elaboratamente ripetute, provocava una specie di "rèverie", una malattia del sogno, che gli toglieva ogni coscienza del finire del giorno e dell'avanzare delle ombre.

Безоблачное малахитовое небо, на котором прорезалась одинокая звезда, мерцало за окном. А Дориан все читал при его неверном свете, пока еще можно было разбирать слова. Наконец, после неоднократных напоминаний лакея, что уже поздно, он встал, прошел в соседнюю комнату и, положив книгу на столик флорентийской работы, стоявший у кровати, стал переодеваться к обеду.

Attraverso le finestre brillava un cielo color verderame, senza nuvole e ornato da una stella solitaria. Alla sua luce tenue egli lesse, finché non fu più in grado di leggere. Allora, dopo che più volte il servitore lo aveva avvertito che l'ora era tarda, si alzò e, andato nella stanza vicina, posò il libro sul tavolinetto fiorentino che stava sempre al suo capezzale e cominciò a vestirsi per il pranzo.

Было уже около девяти, когда он приехал в клуб. Лорд Генри сидел один, дожидаясь его, с весьма недовольным и скучающим видом.

Prima che arrivasse al circolo erano quasi le nove. Trovò Lord Henry seduto nel salone, solo e con un'aria molto annoiata.

Ради бога, простите, Гарри! - воскликнул Дориан.- Но, в сущности, опоздал я по вашей вине. Книга, которую вы мне прислали, так меня околдовала, что я и не заметил, как прошел день.

- Scusami tanto, Harry - gridò; - ma in realtà è tutta colpa tua.

Quel libro che mi hai mandato mi ha talmente affascinato da farmi dimenticare che il tempo passava.

- Я так и знал, что она вам понравится, - отозвался лорд Генри, вставая.

- Sì, lo sapevo che ti sarebbe piaciuto - replicò il suo ospite, alzandosi.

- Я не говорил, что она мне нравится. Я сказал: "околдовала". Это далеко не одно и то же.

- Non ho detto che mi è piaciuto. Ho detto che mi ha affascinato.

C'è una grande differenza.

- Ага, вы уже поняли разницу? - проронил лорд Генри. Они направились в столовую.

- Ah, l'hai scoperto, questo? - mormorò Lord Henry. Passarono in sala da pranzo.