< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

В этот вечер театр почему-то был полон, и толстый директор, встретивший Дориана и его друзей у входа, сиял и ухмылялся до ушей приторной, заискивающей улыбкой. Он проводил их в ложу весьма торжественно и подобострастно, жестикулируя пухлыми руками в перстнях и разглагольствуя во весь голос. Дориан наблюдал за ним с еще большим отвращением, чем всегда, испытывая чувства влюбленного, который пришел за Мирандой, а наткнулся на Калибана. Зато лорду Генри еврей, видимо, понравился. Так он, во всяком случае, объявил и непременно захотел пожать ему руку, уверив его, что гордится знакомством с человеком, который открыл подлинный талант и разорился изза любви к поэту. Холлуорд рассматривал публику партера. Жара стояла удушающая, и большая люстра пылала, как гигантский георгин с огненными лепестками. На галерке молодые люди, сняв пиджаки и жилеты, развесили их на барьере. Они переговаривались через весь зал и угощали апельсинами безвкусно разодетых девиц, сидевших с ними рядом. В партере громко хохотали какие-то женщины. Их визгливые голоса резали слух. Из буфета доносилось щелканье пробок.

- Ив таком месте вы нашли свое божество! - сказал лорд Генри.

Par hasard, il se trouva que la salle, ce soir-là, était pleine de monde, et le gras manager juif, qui les reçut à la porte du théâtre rayonnait d’une oreille à l’autre d’un onctueux et tremblotant sourire. Il les escorta jusqu’à leur loge avec une sorte d’humilité pompeuse, en agitant ses grasses mains chargées de bijoux et parlant de sa voix la plus aiguë.

Dorian Gray se sentit pour lui une aversion plus prononcée que jamais ; il ve-nait voir Miranda, pensait-il, et il rencontrait Caliban...

Il paraissait, d’un autre côté, plaire à lord Henry ; ce dernier même se décida à lui témoigner sa sympathie d’une façon formelle en lui serrant la main et l’affirmant qu’il était heureux d’avoir rencontré un homme qui avait découvert un réel talent et faisait banqueroute pour un poète.

Hallward s’amusa à observer les personnes du parterre... La chaleur était suf-focante et le lustre énorme avait l’air, tout flambant, d’un monstrueux dahlia aux pétales de feu jaune. Les jeunes gens des galeries avaient retiré leurs jaquettes et leurs gilets et se penchaient sur les balustrades. Ils échangeaient des paroles d’un bout à l’autre du théâtre et partageaient des oranges avec des filles habillées de couleurs voyantes, assises à côté d’eux. Quelques femmes riaient au parterre. Leurs voix étaient horriblement perçantes et discordantes. Un bruit de bouchons sautant arrivait du bar.

- Да, - отозвался Дориан Грей.- Здесь я нашел ее, богиню среди простых смертных. Когда она играет, забываешь все на свете. Это неотесанное простонародье, люди с грубыми лицами и вульгарными манерами, совершенно преображаются, когда она на сцене. Они сидят, затаив дыхание, и смотрят на нее. Они плачут и смеются по ее воле. Она делает их чуткими, как скрипка, она их одухотворяет, и тогда я чувствую - это люди из той же плоти и крови, что и я.

- Из той же плоти и крови? Ну, надеюсь, что нет! - воскликнул лорд Генри, разглядывавший в бинокль публику на галерке.

– Quel endroit pour y rencontrer sa divinité, dit lord Henry.

– Oui, répondit Dorian Gray. C’est ici que je la rencontrai, et elle est divine au-delà de tout ce qu’on peut concevoir. Vous oublierez toute chose quand elle jouera. On ne fait plus attention à cette populace rude et commune, aux figures grossières et aux gestes brutaux dès qu’elle entre en scène ; ces gens demeurent silencieux et la regardent ; ils pleurent, et rient comme elle le veut ; elle joue sur eux comme sur un violon ; elle les spiritualise, en quelque sorte, et l’on sent qu’ils ont la même chair et le même sang que soi-même.

- Не слушайте его, Дориан, - сказал художник.- Я понимаю, что вы хотите сказать, и верю в эту девушку. Если вы ее полюбили, значит, она хороша. И, конечно, девушка, которая так влияет на людей, обладает душой прекрасной и возвышенной. Облагораживать свое поколение - это немалая заслуга. Если ваша избранница способна вдохнуть душу в тех, кто до сих пор существовал без души, если она будит любовь к прекрасному в людях, чья жизнь грязна и безобразна, заставляет их отрешиться от эгоизма и проливать слезы сострадания к чужому горю, - она достойна вашей любви, и мир должен преклоняться перед ней. Хорошо, что вы женитесь на ней. Я раньше был другого мнения, но теперь вижу, что это хорошо. Сибилу Вэйн боги создали для вас. Без нее жизнь ваша была бы неполна.

– La même chair et le même sang que soi-même ! Oh ! je ne crois pas, s’exclama lord Henry qui passait en revue les spectateurs de la galerie avec sa lor-gnette.

– Ne faites pas attention à lui, Dorian, dit le peintre. Je sais, moi, ce que vous voulez dire et je crois en cette jeune fille. Quiconque vous aimez doit le mériter et la personne qui a produit sur vous l’effet que vous nous avez décrit doit être noble et intelligente. Spiritualiser ses contemporains, c’est quelque chose d’appréciable... Si cette jeune fille peut donner une âme à ceux qui jusqu’alors ont vécu sans en avoir une, si elle peut révéler le sens de la Beauté aux gens dont les vies furent sordides et laides, si elle peut les dépouiller de leur égoïsme, leur prêter des larmes de tristesse qui ne sont pas leurs, elle est digne de toute votre admiration, digne de l’adoration du monde. Ce mariage est normal ; je ne le pensai pas d’abord, mais maintenant je l’admets. Les dieux ont fait Sibyl Vane pour vous ; sans elle vous auriez été incomplet.

- Спасибо, Бэзил, - сказал Дориан Грей, пожимая ему руку.- Я знал, что вы меня поймете. А Гарри просто в ужас меня приводит своим цинизмом... Ага, вот и оркестр! Он прескверный, но играет только каких-нибудь пять минут. Потом поднимется занавес, и вы увидите ту, которой я отдам всю жизнь, которой я уже отдал лучшее, что есть во мне.

– Merci, Basil, répondit Dorian Gray en lui pressant la main. Je savais que vous me comprendriez. Harry est tellement cynique qu’il me terrifie parfois... Ah ! voici l’orchestre ; il est épouvantable, mais ça ne dure que cinq minutes. Alors le ri-deau se lèvera et vous verrez la jeune fille à laquelle je vais donner ma vie, à laquelle j’ai donné tout ce qu’il y a de bon en moi...

Через четверть часа на сцену под гром рукоплесканий вышла Сибила Вэйн. Ею и в самом деле можно было залюбоваться, и даже лорд Генри сказал себе, что никогда еще не видывал девушки очаровательнее. В ее застенчивой грации и робком выражении глаз было чтото, напоминавшее молодую лань. Когда она увидела переполнявшую зал восторженную толпу, на щеках ее вспыхнул легкий румянец, как тень розы в серебряном зеркале. Она отступила на несколько шагов, и губы ее дрогнули. Бэзил Холлуорд вскочил и стал аплодировать. Дориан сидел неподвижно, как во сне, и не сводил с нее глаз. А лорд Генри все смотрел в бинокль и бормотал: "Прелесть! Прелесть!"

Un quart d’heure après, parmi une tempête extraordinaire d’applaudissements, Sibyl Vane s’avança sur la scène... Certes, elle était adorable à voir, une des plus ado-rables créatures même, pensait lord Henry, qu’il eut jamais vues. Il y avait quelque chose d’animal dans sa grâce farouche et ses yeux frémissants. Un sourire abattu, comme l’ombre d’une rose dans un miroir d’argent, vint à ses lèvres en regardant la foule enthousiaste emplissant le théâtre. Elle recula de quelques pas, et ses lèvres semblèrent trembler.

Сцена представляла зал в доме Капулетти. Вошел Ромео в одежде монаха, с ним Меркуцио и еще несколько приятелей. Снова заиграл скверный оркестр, и начались танцы. В толпе неуклюжих и убого одетых актеров Сибила Вэйн казалась существом из другого, высшего мира. Когда она танцевала, стан ее покачивался, как тростник над водой. Шея изгибом напоминала белоснежную лилию, а руки были словно выточены из слоновой кости.

Однако она оставалась до странности безучастной. Лицо ее не выразило никакой радости, когда она увидела Ромео. И первые слова Джульетты:

Basil Hallward se dressa et commença à l’applaudir. Sans mouvement, comme dans un rêve, Dorian Gray la regardait ; Lord Henry la lorgnant à l’aide de sa jumelle murmurait : « Charmante ! Charmante ! »

La scène représentait la salle du palais de Capulet, et Roméo, dans ses habits de pèlerin, entrait avec Mercutio et ses autres amis. L’orchestre attaqua quelques mesures de musique, et la danse commença...

Au milieu de la foule des figurants gauches aux costumes râpés, Sibyl Vane se mouvait comme un être d’essence supérieure. Son corps s’inclinait, pendant qu’elle dansait, comme dans l’eau s’incline un roseau. Les courbes de sa poitrine semblaient les courbes d’un blanc lys. Ses mains étaient faites d’un pur ivoire.

Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно

К своей руке: лишь благочестье в ней.

Есть руки у святых: их может, верно,

Cependant, elle était curieusement insouciante ; elle ne montrait aucun signe de joie quand ses yeux se posaient sur Roméo. Le peu de mots qu’elle avait à dire :

Коснуться пилигрим рукой своей

как и последовавшие за ними реплики во время короткого диалога, прозвучали фальшиво. Голос был дивный, но интонации совершенно неверные. И этот неверно взятый тон делал стихи неживыми, выраженное в них чувство - неискренним.

Good pilgrim, you de wrong your hand too much
Which mannerly dévotion shows in this;
For saints have bands that pilgrims’ hands de touch
And palm to palm is holy palmers’ kiss... *

Дориан Грей смотрел, слушал - и лицо его становилось все бледнее. Он был поражен, встревожен. Ни лорд Генри, ни Холлуорд не решались заговорить с ним. Сибила Вэйн казалась им совершенно бездарной, и они были крайне разочарованы.

*Bon pèlerin, vous êtes trop sévère pour votre main – Qui n’a fait preuve en ceci que d’une respectueuse dévotion ; – Les saintes mêmes ont des mains que peuvent toucher les mains des pèlerins – Et cette étreinte est un pieu baiser...

Понимая, однако, что подлинный пробный камень для всякой актрисы, играющей Джульетту, - это сцена на балконе во втором акте, они выжидали. Если Сибиле и эта сцена не удастся, значит, у нее нет даже искры таланта.

et le bref dialogue qui suit, furent dits d’une manière plutôt artificielle... Sa voix était exquise, mais au point de vue de l’intonation, c’était absolument faux. La couleur n’y était pas. Toute la vie du vers était enlevée ; on n’y sentait pas la réalité de la pas-sion.

Dorian pâlit en l’observant, étonné, anxieux... Aucun de ses amis n’osait lui parler ; elle leur semblait sans aucun talent ; ils étaient tout à fait désappointés.

Она была обворожительно хороша, когда появилась на балконе в лунном свете, - этого нельзя было отрицать. Но игра ее была нестерпимо театральна - и чем дальше, тем хуже. Жесты были искусственны до нелепости, произносила она все с преувеличенным пафосом. Великолепный монолог:

Ils savaient que la scène du balcon du second acte était l’épreuve décisive des actrices abordant le rôle de Juliette ; ils l’attendaient tous deux ; si elle y échouait, elle n’était bonne à rien.

Мое лицо под маской ночи скрыто,

Но все оно пылает от стыда

За то, что ты подслушал нынче ночью, -

она произнесла с неуклюжей старательностью ученицы, обученной каким-нибудь второразрядным учителем декламации. А когда, наклонясь через перила балкона, дошла до следующих дивных строк:

Elle fut vraiment charmante quand elle surgit dans le clair de lune ; c’était vrai ; mais l’hésitation de son jeu était insupportable et il devenait de plus en plus mauvais à mesure qu’elle avançait dans son rôle. Ses gestes étaient absurdement artificiels. Elle emphatisait au-delà des limites permises ce qu’elle avait à dire. Le beau passage :

Нет, не клянись. Хоть радость ты моя,

Но сговор наш ночной мне не на радость.

Он слишком скор, внезапен, необдуман,

Thou knowest tho mask of night is on my face,
Else would a maiden blush bepaint my cheek
For’ that which thou hast heard me speak to-night...*

Как молния, что исчезает раньше,

Чем скажем мы: "Вот молния!" О милый,

Спокойной ночи! Пусть росток любви

В дыханье теплом лета расцветет

*Tu sais que le masque de la nuit est sur mon visage, – Sans cela tu verrais une virginale rougeur colorer ma joue – Quand je songe aux paroles que tu m’as entendu dire cette nuit...

Цветком прекрасным в миг, когда мы снова

Увидимся...-

она проговорила их так механически, словно смысл их не дошел до нее. Этого нельзя было объяснить нервным волнением. Напротив, Сибила, казалось, вполне владела собой. Это была попросту очень плохая игра. Видимо, актриса была совершенно бездарна.

fut déclamé avec la pitoyable précision d’une écolière instruite dans la récita-tion par un professeur de deuxième ordre. Quand elle s’inclina sur le balcon et qu’elle eut à dire les admirables vers :

Даже некультурная публика задних рядов и галерки утратила всякий интерес к тому, что происходило на сцене. Все зашумели, заговорили громко, послышались даже свистки. Еврейантрепренер, стоявший за скамьями балкона, топал ногами и яростно бранился. И только девушка на сцене оставалась ко всему безучастна.

Although I joy in thee,
I have no joy of this contract to-night:
It is too rash, too unadvised, too sudden;
Too like the lightning, which doth cease to be
Eve one can say: « It lightens! Sweet, good-night!
This bud of love by summer’s ripening breath
May prove a beauteous flower when nest we meet...*

Когда окончилось второе действие, в зале поднялась буря шиканья. Лорд Генри встал и надел пальто.

- Она очень красива, Дориан, - сказал он.- Но играть не умеет. Пойдемте!

*Quoique tu fasse ma joie, – Je ne puis goûter cette nuit toutes les joies de notre rapprochement : – Il est trop brusque, trop imprévu, trop soudain, – Trop semblable à l’éclair qui a cessé d’être – Avant qu’on ait pu dire : « Il brille ! Doux ami, bonne nuit ! – Ce bouton d’amour, mûri par l’haleine de l’été – Pourra devenir une belle fleur, à notre prochaine entrevue...

- Нет, я досижу до конца, - возразил Дориан резко и с горечью.- Мне очень совестно, что вы изза меня потеряли вечер, Гарри. Прошу прощения у вас обоих.

- Дорогой мой, мисс Вэйн, наверное, сегодня нездорова, - перебил его Холлу орд.- Мы придем как-нибудь в другой раз.

Elle les dit comme s’ils ne comportaient pour elle aucune espèce de significa-tion ; ce n’était pas nervosité, bien au contraire ; elle paraissait absolument cons-ciente de ce qu’elle faisait. C’était simplement du mauvais art ; l’échec était parfait.

- Хотел бы я думать, что она больна, - возразил Дориан.- Но вижу, что она просто холодна и бездушна. Она совершенно изменилась. Вчера еще она была великой артисткой. А сегодня - только самая заурядная средняя актриса.

- Не надо так говорить о любимой женщине, Дориан. Любовь выше искусства.

Même les auditeurs vulgaires et dépourvus de toute éducation, du parterre et des galeries, perdaient tout intérêt à la pièce. Ils commencèrent à s’agiter, à parler haut, à siffler... Le manager israélite, debout au fond du parterre, frappait du pied et jurait de rage. L’on eût dit que la seule personne calme était la jeune fille.

- И любовь и искусство - только формы подражания, - сказал лорд Генри.- Ну, пойдемте, Бэзил. И вам, Дориан, тоже де советую здесь оставаться. Смотреть плохую игру вредно для души... Наконец, вряд ли вы захотите, чтобы ваша жена оставалась актрисой, - так не все ли вам равно, что она играет Джульетту, как деревянная кукла? Она очень мила. И если в жизни она понимает так же мало, как в искусстве, то более близкое знакомство с ней доставит вам много удовольствия. Только два сорта людей понастоящему интересны - те, кто знает о жизни все решительно, и те, кт© ничего о ней не знает... Ради бога, дорогой мой мальчик, не принимайте этого так трагично! Секрет сохранения молодости в том, чтобы избегать волнений, от которых дурнеешь. Поедемтека со мной и Бэзилом в клуб! Мы будем курить и пить за Сибилу Вэйн. Она красавица. Чего вам еще?

Un tonnerre de sifflets suivit la chute du rideau... Lord Henry se leva et mit son pardessus...

– Elle est très belle, Dorian, dit-il, mais elle ne sait pas jouer. Allons-nous-en...

– Je veux voir entièrement la pièce, répondit le jeune homme d’une voix rau-que et amère. Je suis désespéré de vous avoir fait perdre votre soirée, Harry. Je vous fais mes excuses à tous deux.

– Mon cher Dorian, miss Vane devait être indisposée. Nous viendrons la voir quelque autre soir.

– Je désire qu’elle l’ait été, continua-t-il ; mais elle me semble, à moi, insensi-ble et froide. Elle est entièrement changée. Hier, ce fut une grande artiste ; ce soir, c’est une actrice médiocre et commune.

– Ne parlez pas ainsi de ce que vous aimez, Dorian. L’amour est une plus mer-veilleuse chose que l’art.

- Уходите, Гарри, - крикнул Дориан.- Я хочу побыть один. Бэзил, и вы уходите. Неужели вы не видите, что у меня сердце разрывается на части?

К глазам его подступили горячие слезы, губы дрожали. Отойдя в глубь ложи, он прислонился к стене и закрыл лицо руками.

- Пойдем, Бэзил, - промолвил лорд Генри с неожиданной для него теплотой. И оба вышли из ложи.

Через несколько минут снова вспыхнули огни рампы, занавес поднялся, и началось третье действие. Дориан Грей вернулся на свое место. Он был бледен, и на лице его застыло выражение высокомерного равнодушия. Спектакль продолжался; казалось, ему не будет конца. Зал наполовину опустел, люди уходили, стуча тяжелыми башмаками и пересмеиваясь. Провал был полный.

– Ce sont tous deux de simples formes d’imitation, remarqua lord Henry... Mais allons-nous-en !... Dorian, vous ne pouvez rester ici davantage. Ce n’est pas bon pour l’esprit de voir jouer mal. D’ailleurs, je suppose que vous ne désirez point que votre femme joue ; par conséquent, qu’est-ce que cela peut vous faire qu’elle joue Juliette comme une poupée de bois... Elle est vraiment adorable, et si elle connaît aussi peu la vie que... l’art, elle fera le sujet d’une expérience délicieuse. Il n’y a que deux sortes de gens vraiment intéressants : ceux qui savent absolument tout et ceux qui ne savent absolument rien... Par le ciel ! mon cher ami, n’ayez pas l’air si tragi-que ! Le secret de rester jeune est de ne jamais avoir une émotion malséante. Venez au club avec Basil et moi, nous fumerons des cigarettes en buvant à la beauté de Sibyl Vane ; elle est certainement belle : que désirez-vous de plus ?

– Allez-vous-en, Harry ! cria l’enfant. J’ai besoin d’être seul. Basil, vous aussi, allez-vous-en ! Ah ! ne voyez-vous que mon cœur éclate !

Последнее действие шло почти при пустом зале. Наконец занавес опустился под хихиканье и громкий ропот.

Des larmes brûlantes lui emplirent les yeux ; ses lèvres tremblèrent et se préci-pitant au fond de la loge, il s’appuya contre la cloison et cacha sa face dans ses mains...

Как только окончился спектакль, Дориан Грей помчался за кулисы. Сибила стояла одна в своей уборной. Лицо ее светилось торжеством, глаза ярко блестели, от нее словно исходило сияние. Полуоткрытые губы улыбались какой-то одной ей ведомой тайне.

– Allons-nous-en, Basil, dit lord Henry d’une voix étrangement tendre.

Et les deux jeunes gens sortirent ensemble.

Когда вошел Дориан Грей, она посмотрела на него с невыразимой радостью и воскликнула:

- Как скверно я сегодня играла, Дориан!

- Ужасно! - подтвердил он, глядя на нее в полном недоумении.- Отвратительно! Вы не больны? Вы и представить себе не можете, как это было ужасно и как я страдал!

Quelques instants plus tard, la rampe s’illumina, et le rideau se leva sur le troi-sième acte. Dorian Gray reprit son siège ; il était pâle, mais dédaigneux et indifférent. L’action se traînait, interminable. La moitié de l’auditoire était sortie, en faisant un bruit grossier de lourds souliers, et en riant. Le fiasco était complet. Le dernier acte fut joué devant les banquettes. Le rideau s’abaissa sur des murmures ou des grogne-ments.

Девушка все улыбалась.

- Дориан.- Она произнесла его имя певуче и протяжно, упиваясь им, словно оно было слаще меда для алых лепестков ее губ.- Дориан, как же вы не поняли? Но сейчас вы уже понимаете, да?

- Что тут понимать? - спросил он с раздражением.

Aussitôt que ce fut fini, Dorian Gray se précipita par les coulisses vers le foyer... Il y trouva la jeune fille seule ; un regard de triomphe éclairait sa face. Dans ses yeux brillait une flamme exquise ; une sorte de rayonnement semblait l’entourer. Ses lè-vres demi ouvertes souriaient à quelque mystérieux secret connu d’elle seule.

- Да то, почему я так плохо играла сегодня... И всегда буду плохо играть. Никогда больше не смогу играть так, как прежде.

Quand il entra, elle le regarda, et sembla soudainement possédée d’une joie in-finie.

Дориан пожал плечами.

– Ai-je assez mal joué, ce soir, Dorian ? cria-t-elle.

- Вы, должно быть, заболели. Вам не следовало играть, если вы нездоровы. Ведь вы становитесь посмешищем. Моим друзьям было нестерпимо скучно. Да и мне тоже.

Сибила, казалось, не слушала его. Она была в каком-то экстазе счастья, совершенно преобразившем ее.

– Horriblement ! répondit-il, la considérant avec stupéfaction... Horriblement ! Ce fut affreux ! Vous étiez malade, n’est-ce pas ? Vous ne vous doutez point de ce que cela fut !... Vous n’avez pas idée de ce que j’ai souffert !

La jeune fille sourit...

- Дориан, Дориан! - воскликнула она.- Пока я вас не знала, я жила только на сцене. Мне казалось, что это - моя настоящая жизнь. Один вечер я была Розалиндой, другой - Порцией. Радость Беатриче была моей радостью, и страдания Корделии - моими страданиями. Я верила всему. Те жалкие актеры, что играли со мной, казались мне божественными, размалеванные кулисы составляли мой мир. Я жила среди призраков и считала их живыми людьми. Но ты пришел, любимый, и освободил мою душу из плена. Ты показал мне настоящую жизнь. И сегодня у меня словно открылись глаза. Я увидела всю мишурность, фальшь и нелепость той бутафории, которая меня окружает на сцене. Сегодня вечером я впервые увидела, что Ромео стар, безобразен, накрашен, что лунный свет в саду не настоящий и сад этот - не сад, а убогие декорации. И слова, которые я произносила, были не настоящие, не мои слова, не то, что мне хотелось бы говорить. Благодаря тебе я узнала то, что выше искусства. Я узнала любовь настоящую. Искусство - только ее бледное отражение. О радость моя, мой Прекрасный Принц! Мне надоело жить среди теней. Ты мне дороже, чем все искусство мира. Что мне эти марионетки, которые окружают меня на сцене? Когда я сегодня пришла в театр, я просто удивилась: все сразу стало мне таким чужим! Думала, что буду играть чудесно, - а оказалось, что ничего у меня не выходит. И вдруг я душой поняла, отчего это так, и мне стало радостно. Я слышала в зале шиканье - и только улыбалась. Что они знают о такой любви, как наша? Возьми меня отсюда, Дориан, уведи меня туда, где мы будем совсем одни. Я теперь ненавижу театр. Я могла изображать на сцене любовь, которой не знала, по не могу делать это теперь, когда любовь сжигает меня, как огонь. Ах, Дориан, Дориан, ты меня понимаешь? Ведь мне сейчас играть влюбленную - это профанация! Благодаря тебе я теперь это знаю.

Дориан порывистым движением отвернулся от Сибилы и сел на диван.

- Вы убили мою любовь, - пробормотал он, не поднимая глаз.

Сибила удивленно посмотрела на него и рассмеялась. Дориан молчал. Она подошла к нему и легко, одними пальчиками коснулась его волос. Потом стала на колени и прильнула губами к его рукам. Но Дориан вздрогнул, отдернул руки. Потом, вскочив с дивана, шагнул к двери.

– Dorian, répondit-elle, appuyant sur son prénom d’une voix traînante et mu-sicale, comme s’il eût été plus doux que miel aux rouges pétales de sa bouche, Dorian, vous auriez dû comprendre, mais vous comprenez maintenant, n’est-ce pas ?

– Comprendre quoi ? demanda-t-il, rageur...

– Pourquoi je fus si mauvaise ce soir ! Pourquoi je serai toujours mauvaise !... Pourquoi je ne jouerai plus jamais bien !...

Il leva les épaules.

– Vous êtes malade, je crois ; quand vous êtes malade, vous ne pouvez jouer : vous paraissez absolument ridicule. Vous nous avez navrés, mes amis et moi.

Elle ne semblait plus l’écouter ; transfigurée de joie, elle paraissait en proie à une extase de bonheur !...

– Dorian ! Dorian, s’écria-t-elle, avant de vous connaître, je croyais que la seule réalité de la vie était le théâtre : c’était seulement pour le théâtre que je vivais ; je pensais que tout cela était vrai ; j’étais une nuit Rosalinde, et l’autre, Portia : la joie de Béatrice était ma joie, et les tristesses de Cordelia furent miennes !... Je croyais en tout !... Les gens grossiers qui jouaient avec moi me semblaient pareils à des dieux ! J’errais parmi les décors comme dans un monde à moi : je ne connaissais que des ombres, et je les croyais réelles ! Vous vîntes, ô mon bel amour ! et vous délivrâtes mon âme emprisonnée... Vous m’avez appris ce qu’était réellement la réalité ! Ce soir, pour la première fois de ma vie, je perçus le vide, la honte, la vilenie de ce que j’avais joué jusqu’alors. Ce soir, pour la première fois, j’eus la conscience que Roméo était hideux, et vieux, et grimé, que faux était le clair de lune du verger, que les décors étaient odieux, que les mots que je devais dire étaient menteurs, qu’ils n’étaient pas mes mots, que ce n’était pas ce que je devais dire !... Vous m’avez élevée dans quelque chose de plus haut, dans quelque chose dont tout l’art n’est qu’une réflexion. Vous m’avez fait comprendre ce qu’était véritablement l’amour ! Mon amour ! Mon amour ! Prince Charmant ! Prince de ma vie ! Je suis écœurée des ombres ! Vous m’êtes plus que tout ce que l’art pourra jamais être ! Que puis-je avoir de commun avec les fantoches d’un drame ? Quand j’arrivai ce soir, je ne pus comprendre com-ment cela m’avait quittée. Je pensais que j’allais être merveilleuse et je m’aperçus que je ne pouvais rien faire. Soudain, la lumière se fit en moi, et la connaissance m’en fut exquise... Je les entendis siffler, et je me mis à sourire... Pourraient-ils comprendre un amour tel que le nôtre ? Emmène-moi, Dorian, emmène-moi, quelque part où nous puissions être seuls. Je hais la scène ! Je puis mimer une passion que je ne res-sens pas, mais je ne puis mimer ce quelque chose qui me brûle comme le feu ! Oh ! Dorian ! Dorian, tu comprends maintenant ce que cela signifie. Même si je parvenais à le faire, ce serait une profanation, car pour moi, désormais, jouer, c’est d’être amou-reuse ! Voilà ce que tu m’as faite !...

- Да, да, - крикнул он, - вы убили мою любовь! Раньше вы волновали мое воображение, - теперь вы не вызываете во мне никакого интереса. Вы мне просто безразличны. Я вас полюбил, потому что вы играли чудесно, потому что я видел в вас талант, потому что вы воплощали в жизнь мечты великих поэтов, облекали в живую, реальную форму бесплотные образы искусства. А теперь все это кончено. Вы оказались только пустой и ограниченной женщиной. Боже, как я был глуп!.. Каким безумием была моя любовь к вам! Сейчас вы для меня ничто. Я не хочу вас больше видеть. Я никогда и не вспомню о вас, имени вашего не произнесу. Если бы вы могли понять, чем вы были для меня... О господи, да я... Нет, об этом и думать больно. Лучше бы я вас никогда не знал! Вы испортили самое прекрасное в моей жизни. Как мало вы знаете о любви, если можете говорить, что она убила в вас артистку! Да ведь без вашего искусства вы - ничто! Я хотел сделать вас великой, знаменитой. Весь мир преклонился бы перед вами, и вы носили бы мое имя. А что вы теперь? Третьеразрядная актриса с хорошеньким личиком.

Il tomba sur le sofa et détourna la tête.

– Vous avez tué mon amour ! murmura-t-il.

Elle le regarda avec admiration et se mit à rire...

Il ne dit rien. Elle vint près de lui et de ses petits doigts lui caressa les cheveux. Elle s’agenouilla, lui baisant les mains... Il les retira, pris d’un frémissement. Il se dressa soudain et marcha vers la porte.

Сибила побледнела и вся дрожала. Сжав руки, она прошептала с трудом, словно слова застревали у нее в горле:

- Вы ведь не серьезно это говорите, Дориан? Вы словно играете.

- Играю? Нет, играть я предоставляю вам, - вы это делаете так хорошо! - едко возразил Дориан.

Девушка поднялась с колен и подошла к нему. С трогательным выражением душевной муки она положила ему руку на плечо и заглянула в глаза. Но Дориан оттолкнул ее и крикнул:

- Не трогайте меня!

У Сибилы вырвался глухой стон, и она упала к его ногам. Как затоптанный цветок, лежала она на полу.

– Oui, clama-t-il, vous avez tué mon amour ! Vous avez dérouté mon esprit ! Maintenant vous ne pouvez même exciter ma curiosité ! Vous n’avez plus aucun effet sur moi ! Je vous aimais parce que vous étiez admirable, parce que vous étiez intelli-gente et géniale, parce que vous réalisiez les rêves des grands poètes et que vous don-niez une forme, un corps, aux ombres de l’Art ! Vous avez jeté tout cela ! vous êtes stupide et bornée !... Mon Dieu ! Combien je fus fou de vous aimer ! Quel insensé je fus !... Vous ne m’êtes plus rien ! Je ne veux plus vous voir ! Je ne veux plus penser à vous ! Je ne veux plus me rappeler votre nom ! Vous ne pouvez vous douter ce que vous étiez pour moi, autrefois... Autrefois !... Ah ! je ne veux plus penser à cela ! Je désirerais ne vous avoir jamais vue... Vous avez brisé le roman de ma vie ! Comme vous connaissez peu l’amour, pour penser qu’il eût pu gâter votre art !... Vous n’êtes rien sans votre art... Je vous aurais faite splendide, fameuse, magnifique ! le monde vous aurait admirée et vous eussiez porté mon nom !... Qu’êtes-vous maintenant ?... Une jolie actrice de troisième ordre !

- Дориан, Дориан, не покидайте меня! - шептала она с мольбой.- Я так жалею, что плохо играла сегодня. Это оттого, что я все время думала о вас. Я попробую опять... Да, да, я постараюсь... Любовь пришла так неожиданно. Я, наверное, этого и не знала бы, если бы вы меня не поцеловали... если бы мы не поцеловались тогда... Поцелуй меня еще раз, любимый! Не уходи, я этого не переживу... Не бросай меня! Мой брат... Нет, нет, он этого не думал, он просто пошутил... Ох, неужели ты не можешь меня простить? Я буду работать изо всех сил и постараюсь играть лучше. Не будь ко мне жесток, я люблю тебя больше всего на свете. Ведь я только раз не угодила тебе. Ты, конечно, прав, Дориан, - мне не следовало забывать, что я артистка... Это было глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Не покидай меня, Дориан, не уходи!..

La jeune fille pâlissait et tremblait. Elle joignit les mains, et d’une voix qui s’arrêta dans la gorge :

– Vous n’êtes pas sérieux, Dorian, murmura-t-elle ; vous jouez !...

– Je joue !... C’est bon pour vous, cela ; vous y réussissez si bien, répondit-il amèrement.

Elle se releva, et une expression pitoyable de douleur sur la figure, elle traversa le foyer et vint vers lui. Elle mit la main sur son bras et le regarda dans les yeux. Il l’éloigna...

– Ne me touchez pas, cria-t-il.

Elle poussa un gémissement triste, et s’écroulant à ses pieds, elle resta sans mouvement, comme une fleur piétinée.

Захлебываясь бурными слезами, она корчилась на полу, как раненое животное, а Дориан Грей смотрел на нее сверху с усмешкой высокомерного презрения на красиво очерченных губах. В страданиях тех, кого разлюбили, всегда есть что-то смешное. И слова и слезы Сибилы казались Дориану нелепомелодраматичными и только раздражали его.

- Ну, я ухожу, - сказал он наконец спокойно и громко.- Не хотел бы я быть бессердечным, но я не могу больше встречаться с вами. Вы меня разочаровали.

– Dorian, Dorian, ne m’abandonnez pas, souffla-t-elle. Je suis désolée d’avoir si mal joué ; je pensais à vous tout le temps ; mais j’essaierai... oui, j’essaierai... Cela me vint si vite, cet amour pour vous... Je pense que je l’eusse toujours ignoré si vous ne m’aviez pas embrassé... Si nous ne nous étions pas embrassés... Embrasse-moi encore, mon amour... Ne t’en va pas ! Je ne pourrais le supporter ! Oh ! ne t’en va pas !... Mon frère... Non, ça ne fait rien ! Il ne voulait pas dire cela... il plaisantait !... Mais vous, pouvez-vous m’oublier à cause de ce soir ? Je veux tant travailler et es-sayer de faire des progrès. Ne me sois pas cruel parce que je t’aime mieux que tout au monde ! Après tout, c’est la seule fois que je t’ai déplu... Tu as raison. Dorian... J’aurais dû me montrer mieux qu’une artiste... C’était fou de ma part... et cependant, je n’ai pu faire autrement... Oh ! ne me quitte pas ! ne m’abandonne pas !...

Сибила тихо плакала и ничего не отвечала, но подползла ближе. Она, как слепая, протянула вперед руки, словно ища его. Но он отвернулся и вышел. Через несколько минут он был уже на улице.

Une rafale de sanglots passionnés la courba... Elle s’écrasa sur le plancher comme une chose blessée. Dorian Gray la regardait à terre, ses lèvres fines retrous-sées en un suprême dédain. Il y a toujours quelque chose de ridicule dans les émo-tions des personnes que l’on a cessé d’aimer ; Sibyl Vane lui semblait absurdement mélodramatique. Ses larmes et ses sanglots l’ennuyaient...

Он шел, едва сознавая, куда идет. Смутно вспоминалось ему потом, что он бродил по каким-то плохо освещенным улицам мимо домов зловещего вида, под высокими арками, где царила черная тьма. Женщины с резким смехом хриплыми голосами зазывали его. Шатаясь, брели пьяные, похожие на больших обезьян, бормоча чтото про себя или грубо ругаясь. Дориан видел жалких, заморенных детей, прикорнувших на порогах домов, слышал пронзительные крики и брань, доносившиеся из мрачных дворов.

– Je m’en vais, dit-il, d’une calme voix claire. Je ne veux pas être cruel davan-tage, mais je ne puis vous revoir. Vous m’avez dépouillé de toutes mes illusions...

На рассвете он очутился вблизи КовентГардена. Мрак рассеялся, и пронизанное бледными огнями небо сияло над землей, как чудесная жемчужина. По словно отполированным мостовым еще безлюдных улиц медленно громыхали большие телеги, полные лилий, покачивавшихся на длинных стеблях. Воздух был напоен ароматом этих цветов. Прелесть их утоляла душевную муку Дориана. Шагая за возами, он забрел на рынок. Стоял и смотрел, как их разгружали. Один возчик в белом балахоне предложил ему вишен. Дориан поблагодарил и стал рассеянно есть их, удивляясь про себя тому, что возчик отказался взять деньги. Вишни были сорваны в полночь, и от них словно исходила прохлада лунного света. Мимо Дориана прошли длинной вереницей мальчики с корзинами полосатых тюльпанов и желтых и красных роз, прокладывая себе дорогу между высокими грудами нежнозеленых овощей. Под портиком, между серыми, залитыми солнцем колоннами, слонялись простоволосые и обтрепанные девицы. Другая группа их теснилась у дверей кафе на Пьяцце. Неповоротливые ломовые лошади спотыкались на неровной мостовой, дребезжали сбруей и колокольцами. Некоторые возчики спали на мешках. Розовоногие голуби с радужными шейками суетились вокруг, клюя рассыпанное зерно.

Наконец Дориан кликнул извозчика и поехал домой. Минутудругую он постоял в дверях, озирая тихую площадь, окна домов, наглухо закрытые ставнями или пестрыми шторами. Небо теперь было чистейшего опалового цвета, и на его фоне крыши блестели, как серебро. Из трубы соседнего дома поднималась тонкая струя дыма и лиловатой лентой вилась в перламутровом воздухе.

Elle pleurait silencieusement, et ne fit point de réponse ; rampante, elle se rap-procha ; ses petites mains se tendirent comme celles d’un aveugle et semblèrent le chercher... Il tourna sur ses talons et quitta le foyer. Quelques instants après, il était dehors...

Où il alla ?... il ne s’en souvint. Il se rappela vaguement avoir vagabondé par des rues mal éclairées, passé sous des voûtes sombres et devant des maisons aux façades hostiles... Des femmes, avec des voix enrouées et des rires éraillés l’avaient appelé. Il avait rencontré de chancelants ivrognes jurant, se grommelant à eux-mêmes des choses comme des singes monstrueux. Des enfants grotesques se pres-saient devant des seuils ; des cris, des jurons, partaient des cours obscures.

À l’aube, il se trouva devant Covent Garden... Les ténèbres se dissipaient, et co-loré de feux affaiblis, le ciel prit des teintes perlées... De lourdes charrettes remplies de lys vacillants roulèrent doucement sur les pavés des rues désertes... L’air était plein du parfum des fleurs, et leur beauté sembla apporter un réconfort à sa peine. Il entra dans un marché et observa les hommes déchargeant les voitures... Un charre-tier en blouse blanche lui offrit des cerises ; il le remercia, s’étonnant qu’il ne voulût accepter aucun argent, et les mangea distraitement. Elles avaient été cueillies dans la nuit ; et la fraîcheur de la lune les avaient pénétrées. Une bande de garçons portant des corbeilles de tulipes rayées, de jaunes et rouges roses, défila devant lui, à travers les monceaux de légumes d’un vert de jade. Sous le portique aux piliers grisâtres, musait une troupe de filles têtes nues attendant la fin des enchères... D’autres, s’ébattaient aux alentours des portes sans cesse ouvertes des bars de la Piazza. Les énormes chevaux de camions glissaient ou frappaient du pied sur les pavés raboteux, faisant sonner leurs cloches et leurs harnais... Quelques conducteurs gisaient endor-mis sur des piles de sacs. Des pigeons, aux cous irisés, aux pattes rosés, voltigeaient, picorant des graines...

В большом золоченом венецианском фонаре, некогда похищенном, вероятно, с гондолы какого-нибудь дожа и висевшем теперь на потолке в просторном холле с дубовыми панелями, еще горели три газовых рожка, мерцая узкими голубыми лепестками в обрамлении белого огня. Дориан погасил их и, бросив на столик шляпу и плащ, прошел через библиотеку к двери в спальню, большую осьмиугольную комнату в первом этаже, которую он, в своем новом увлечении роскошью, недавно отделал заново и увешал стены редкими гобеленами времен Ренессанса, найденными на чердаке его дома в Селби. В ту минуту, когда он уже взялся аа ручку двери, взгляд его упал на портрет, написанный Бэзилом Холлуордом. Дориан вздрогнул и отступил, словно чем-то пораженный, затем вошел в спальню. Однако, вынув бутоньерку из петлицы, он остановился в нерешительности - что-то его, видимо, смущало. В конце концов он вернулся в библиотеку и, подойдя к своему портрету, долго всматривался в него. При слабом свете, затененном желтыми шелковыми шторами, лицо на портрете показалось ему изменившимся. Выражение было какое-то другое, - в складке рта чувствовалась жестокость. Как странно!

Au bout de quelques instants, il héla un hansom et se fit conduire chez lui... Un moment, il s’attarda sur le seuil, regardant devant lui le square silencieux, les fenêtres fermées, les persiennes claires... Le ciel s’opalisait maintenant, et les toits des mai-sons luisaient comme de l’argent... D’une cheminée en face, un fin filet de fumée s’élevait ; il ondula, comme un ruban violet à travers l’atmosphère couleur de nacre...

Dans la grosse lanterne dorée vénitienne, dépouille de quelque gondole dogale, qui pendait au plafond du grand hall d’entrée aux panneaux de chêne, trois jets vacil-lants de lumière brillaient encore ; ils semblaient de minces pétales de flamme, bleus et blancs. Il les éteignit, et après avoir jeté son chapeau et son manteau sur une table, traversant la bibliothèque, il poussa la porte de sa chambre à coucher, une grande pièce octogone située au rez-de-chaussée que, dans son goût naissant de luxe, il avait fait décorer et garnir de curieuses tapisseries Renaissance qu’il avait découvertes dans une mansarde délabrée de Selby Royal où elles s’étaient conservées.

Отвернувшись от портрета, Дориан подошел к окну и раздвинул шторы. Яркий утренний свет залил комнату и разогнал причудливые тени, прятавшиеся по сумрачным углам. Однако в лице портрета попрежнему заметна была какая-то странная перемена, она даже стала явственнее. В скользивших по полотну ярких лучах солнца складка жестокости у рта видна была так отчетливо, словно Дориан смотрелся в зеркало после какого-то совершенного им преступления.

Comme il tournait la poignée de la porte, ses yeux tombèrent sur son portrait peint par Basil Hallward ; il tressaillit d’étonnement !... Il entra dans sa chambre, vaguement surpris... Après avoir défait le premier bouton de sa redingote, il parut hésiter ; finalement il revint sur ses pas, s’arrêta devant le portrait et l’examina... Dans le peu de lumière traversant les rideaux de soie crème, la face lui parut un peu changée... L’expression semblait différente. On eût dit qu’il y avait comme une touche de cruauté dans la bouche... C’était vraiment étrange !...

Он вздрогнул и, торопливо взяв со стола овальное ручное зеркало в украшенной купидонами рамке слоновой кости (один из многочисленных подарков лорда Генри), погляделся в него.

Нет, его алые губы не безобразила такая складка, как на портрете. Что же это могло значить?

Il se tourna, et, marchant vers la fenêtre, tira les rideaux... Une brillante clarté emplit la chambre et balaya les ombres fantastiques des coins obscurs où elles flot-taient. L’étrange expression qu’il avait surprise dans la face y demeurait, plus percep-tible encore... La palpitante lumière montrait des lignes de cruauté autour de la bou-che comme si lui-même, après avoir fait quelque horrible chose, les surprenait sur sa face dans un miroir.

Дориан протер глаза и, подойдя к портрету вплотную, снова стал внимательно рассматривать его. Краска, несомненно, была нетронута, никаких следов подрисовки. А между тем выражение лица явно изменилось. Нет, это ему не почудилось - страшная перемена бросалась в глаза.

Il recula, et prenant sur la table une glace ovale entourée de petits amours d’ivoire, un des nombreux présents de lord Henry, se hâta de se regarder dans ses profondeurs polies... Nulle ligne comme celle-là ne tourmentait l’écarlate de ses lè-vres... Qu’est-ce que cela voulait dire ?

Сев в кресло, Дориан усиленно размышлял. И вдруг в его памяти всплыли слова, сказанные им в мастерской Бэзила Холлуорда в тот день, когда портрет был окончен. Да, он их отлично г помнил. Он тогда высказал безумное желание, чтобы портрет старел вместо него, а он оставался вечно молодым, чтобы его красота не поблекла, а печать страстей и пороков ложилась на лицо портрета. Да, он хотел, чтобы следы страданий и тяжких дум бороздили лишь его изображение на полотне, а сам он сохранил весь нежный цвет и прелесть своей, тогда еще впервые осознанной, юности. Неужели его желание исполнилось? Нет, таких чудес не бывает! Страшно даже и думать об этом. А между тем - вот перед ним его портрет со складкой жестокости у губ.

Il frotta ses yeux, s’approcha plus encore du tableau et l’examina de nouveau... Personne n’y avait touché, certes, et cependant, il était hors de doute que quelque chose y avait été changé... Il ne rêvait pas ! La chose était horriblement apparente...

Il se jeta dans un fauteuil et rappela ses esprits... Soudainement, lui revint ce qu’il avait dit dans l’atelier de Basil le jour même où le portrait avait été terminé. Oui, il s’en souvenait parfaitement. Il avait énoncé le désir fou de rester jeune alors que vieillirait ce tableau... Ah ! si sa beauté pouvait ne pas se ternir et qu’il fut donné à ce portrait peint sur cette toile de porter le poids de ses passions, de ses péchés !... Cette peinture ne pouvait-elle donc être marquée des lignes de souffrance et de doute, alors que lui-même garderait l’épanouissement délicat et la joliesse de son adolescence !

Жестокость? Разве он поступил жестоко? Виноват во всем пе он, виновата Сибила. Он воображал ее великой артисткой и за это полюбил. А она его разочаровала. Она оказалась ничтожеством, недостойным его любви. Однако сейчас он с безграничной жалостью вспомнил ту минуту, когда она лежала у его ног и плакала, как ребенок, вспомнил, с каким черствым равнодушием смотрел тогда на нее. Зачем он так создан, зачем ему дана такая душа?..

Son vœu, pardieu ! ne pouvait être exaucé ! De telles choses sont impossibles ! C’était même monstrueux de les évoquer... Et, cependant, le portrait était devant lui portant à la bouche une moue de cruauté !

Однако разве и он не страдал? За те ужасные три часа, пока шел спектакль, он пережил столетия терзаний, вечность мук. Его жизнь, уж во всяком случае, равноценна ее жизни. Пусть он ранил Сибилу навек - но и она на время омрачила его жизнь. Притом женщины переносят горе легче, чем мужчины, так уж они создалы! Они живут одними чувствами, только ими и заняты. Они и любовников заводят лишь для того, чтобы было кому устраивать сцены. Так говорит лорд Генри, а лорд Генри знает женщин.

К чему же тревожить себя мыслями о Сибиле Вэйп? Ведь она больше для него не существует.

Ну а портрет? Как тут быть? Портрет храпит тайну его жизни и может всем ее поведать. Портрет научил его любить собственную красоту, - неужели тот же портрет заставит его возненавидеть собственную душу? Как ему и смотреть теперь на это полотно?

Cruauté ! Avait-il été cruel ? C’était la faute de cette enfant, non la sienne... Il l’avait rêvée une grande artiste, lui avait donné son amour parce qu’il l’avait crue géniale... Elle l’avait désappointé. Elle s’était montrée quelconque, indigne... Tout de même, un sentiment de regret infini l’envahit, en la revoyant dans son esprit, prostrée à ses pieds, sanglotant comme un petit enfant !... Il se rappela avec quelle insensibili-té il l’avait regardée alors... Pourquoi avait-il été fait ainsi ? Pourquoi une pareille âme lui avait-elle été donnée ? Mais n’avait-il pas souffert aussi ? Pendant les trois heures qu’avait duré la pièce, il avait vécu des siècles de douleur, des éternités sur des éterni-tés de torture !... Sa vie valait bien la sienne... S’il l’avait blessée, n’avait-elle pas, de son côté, enlaidi son existence ?... D’ailleurs, les femmes sont mieux organisées que les hommes pour supporter les chagrins... Elles vivent d’émotions ; elles ne pensent qu’à cela... Quand elles prennent des amants, c’est simplement pour avoir quelqu’un à qui elles puissent faire des scènes. Lord Henry le lui avait dit et lord Henry connais-sait les femmes. Pourquoi s’inquiéterait-il de Sibyl Vane ? Elle ne lui était rien.

Нет, нет, все это только обман чувств, вызванный душевным смятением. Он пережил ужасную ночь - вот ему и мерещится чтото. В мозгу его появилось то багровое пятнышко, которое делает человека безумным. Портрет ничуть не изменился, и воображать это - просто сумасшествие.

Mais le portrait ?... Que dire de cela ? Il possédait le secret de sa vie, en révélait l’histoire ; il lui avait appris à aimer sa propre beauté. Lui apprendrait-il à haïr son âme ?... Devait-il le regarder encore ?

Но человек на портрете смотрел на него с жестокой усмешкой, портившей прекрасное лицо. Золотистые волосы сияли в лучах утреннего солнца, голубые глаза встречались с глазами живого Дориана. Чувство беспредельной жалости проснулось в сердце Дориана - жалости не к себе, а к своему портрету. Человек на полотне уже изменился и будет меняться все больше! Потускнеет золото кудрей и сменится сединой. Увянут белые и алые розы юного лица. Каждый грех, совершенный им, Дорианом, будет ложиться пятном на портрет, портя его красоту...

Non ! c’était purement une illusion de ses sens troublés ; l’horrible nuit qu’il venait de passer avait suscité des fantômes !... Tout d’un coup, cette même tache écarlate qui rend les hommes déments s’était étendue dans son esprit... Le portrait n’avait pas changé. C’était folie d’y songer...

Cependant, il le regardait avec sa belle figure ravagée, son cruel sourire... Sa brillante chevelure rayonnait dans le soleil du matin. Ses yeux d’azur rencontrèrent les siens. Un sentiment d’infinie pitié, non pour lui-même, mais pour son image peinte, le saisit. Elle était déjà changée, et elle s’altérerait encore. L’or se ternirait... Les rouges et blanches roses de son teint se flétriraient. Pour chaque péché qu’il commettrait, une tache s’ajouterait aux autres taches, recouvrant peu à peu sa beau-té... Mais il ne pécherait pas !...

Нет, нет, он не станет больше грешить! Будет ли портрет меняться или нет, - все равно этот портрет станет как бы его совестью. Надо отныне бороться с искушениями. И больше не встречаться с лордом Генри - или, по крайней мере, не слушать его опасных, как тонкий яд, речей, которые когда-то в саду Бэзила Холлуорда впервые пробудили в нем, Дориане, жажду невозможного.

Le portrait, changé ou non, lui serait le visible emblème de sa conscience. Il ré-sisterait aux tentations. Il ne verrait jamais plus lord Henry, il n’écouterait plus, de toute façon, les subtiles théories empoisonnées qui avaient, pour la première fois, dans le jardin de Basil, insufflé en lui la passion d’impossibles choses.

И Дориан решил вернуться к Сибиле Вэйн, загладить свою вину. Он женится на Сибиле и постарается снова полюбить ее. Да, это его долг. Она, наверное, сильно страдала, больше, чем он. Бедняжка! Он поступил с ней, как бессердечный эгоист. Любовь вернется, они будут счастливы. Жизнь его с Сибилой будет чиста и прекрасна.

Он встал с кресла и, с содроганием взглянув последний раз на портрет, заслонил его высоким экраном.

Il retournerait à Sibyl Vane, lui présenterait ses repentirs, l’épouserait, essaie-rait de l’aimer encore. Oui, c’était son devoir. Elle avait souffert plus que lui. Pauvre enfant ! Il avait été égoïste et cruel envers elle. Elle reprendrait sur lui la fascination de jadis ; ils seraient heureux ensemble. La vie, à côté d’elle, serait belle et pure.

- Какой ужас! - пробормотал он про себя и, подойдя к окну, распахнул его.

Он вышел в сад, на лужайку, и жадно вдохнул всей грудью свежий утренний воздух. Казалось, ясное утро рассеяло все темные страсти, и Дориан думал теперь только о Сибиле. В сердце своем он слышал слабый отзвук прежней любви. Он без конца твердил имя возлюбленной. И птицы, заливавшиеся в росистом саду, как будто рассказывали о ней цветам.

Il se leva du fauteuil, tira un haut et large paravent devant le portrait, frisson-nant encore pendant qu’il le regardait... « Quelle horreur ! » pensait-il, en allant ou-vrir la porte-fenêtre... Quand il fut sur le gazon, il poussa un profond soupir. L’air frais du matin parut dissiper toutes ses noires pensées, il songeait seulement à Sibyl. Un écho affaibli de son amour lui revint. Il répéta son nom, et le répéta encore. Les oiseaux qui chantaient dans le jardin plein de rosée, semblaient parler d’elle aux fleurs...