< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

Дориан вышел из комнаты и стал подниматься по лестнице,а Бэзил Холлуорд шел за ним. Оба ступали осторожно, как люди всегда ходят ночью, инстинктивно стараясь не шуметь. Лампа отбрасывала на стены и ступеньки причудливые тени. От порыва ветра где-то в окнах задребезжали стекла.

Il sortit de la chambre, et commença à monter, Basil Hallward le suivant de près. Ils marchaient doucement, comme on fait instinctivement la nuit. La lampe projetait des ombres fantastiques sur le mur et sur l’escalier. Un vent qui s’élevait fit claquer les fenêtres.

На верхней площадке Дориан поставил лампу на пол, и, вынув из кармана ключ, вставил его в замочную скважину.

Lorsqu’ils atteignirent le palier supérieur, Dorian posa la lampe sur le plan-cher, et prenant sa clef, la tourna dans la serrure.

– Vous insistez pour savoir, Basil ? demanda-t-il d’une voix basse.

- Так вы непременно хотите узнать правду, Бэзил? - спросил он, понизив голос

- Да.

– Oui !

– J’en suis heureux, répondit-il souriant. Puis il ajouta un peu rudement :

- Отлично.- Дориан улыбнулся и добавил уже другим, жестким тоном: - Вы - единственный человек, имеющий право знать обо мне все. Вы и не подозреваете, Бэзил, какую большую роль сиграли в моей жизни.

– Vous êtes le seul homme au monde qui ayez le droit de savoir tout ce qui me concerne. Vous avez tenu plus de place dans ma vie que vous ne le pensez.

Он поднял лампу и, открыв дверь, вошел в комнату. Оттуда повеяло холодом, от струи воздуха огонь в лампе вспыхнул на миг густооранжевым светом. Дориан дрожал.

Et prenant la lampe il ouvrit la porte et entra. Un courant d’air froid les enve-loppa et la flamme vacillant un instant prit une teinte orange foncé. Il tressaillit...

– Fermez la porte derrière vous, souffla-t-il en posant la lampe sur la table.

- Закройте дверь! - шепотом сказал он Холлуорду, ставя лампу на стол.

Холлуорд в недоумении оглядывал комнату. Видно было, что здесь уже много лет никто не жил. Вылинявший фламандский гобелен, какая-то занавешенная картина, старый итальянский сундук и почти пустой книжный шкаф, да еще стол и стулвот и все, что в ней находилось. Пока Дориан зажигал огарок свечи на каминной полке, Холлуорд успел заметить, что все здесь покрыто густой пылью, а ковер дырявый. За панелью быстро пробежала мышь. В комнате стоял сырой запах плесени.

Hallward regarda autour de lui, profondément étonné. La chambre paraissait n’avoir pas été habitée depuis des années. Une tapisserie flamande fanée, un tableau couvert d’un voile, une vieille cassone italienne et une grande bibliothèque vide en étaient tout l’ameublement avec une chaise et une table. Comme Dorian allumait une bougie à demi consumée posée sur la cheminée, il vit que tout était couvert de pous-sière dans la pièce et que le tapis était en lambeaux. Une souris s’enfuit effarée der-rière les lambris. Il y avait une odeur humide de moisissure.

- Значит, вы полагаете, Бэзил, что один только бог видит душу человека? Снимите это покрывало, и вы увидите мою душу. В голосе его звучала холодная горечь.

– Ainsi, vous croyez que Dieu seul peut voir l’âme, Basil ? Écartez ce rideau, vous allez voir la mienne !...

Sa voix était froide et cruelle...

– Vous êtes fou, Dorian, ou bien vous jouez une comédie ? murmura le peintre en fronçant le sourcil.

- Вы сошли с ума, Дориан. Или ломаете комедию? - буркнул Холлуорд, нахмурившись.

- Не хотите? Ну, так я сам это сделаю.- Дориан сорвал покрывало с железного прута и бросил его на пол.

– Vous n’osez pas ? Je l’ôterai moi-même, dit le jeune homme, arrachant le ri-deau de sa tringle et le jetant sur le parquet...

Крик ужаса вырвался у художника, когда он в полумраке увидел жуткое лицо, насмешливо ухмылявшееся ему с полотна. В выражении этого лица было что-то возмущавшее душу, наполнявшее ее омерзением. Силы небесные, да ведь это лицо Дориана! Как ни ужасна была перемена, она не совсем еще уничтожила его дивную красоту. В поредевших волосах еще блестело золото, чувственные губы были попрежнему алы. Осоловелые глаза сохранили свою чудесную синеву, и не совсем еще исчезли благородные линии тонко вырезанных ноздрей и стройной шеи... Да, это Дориан. Но кто же написал его таким? Бэзил Холлуорд как будто узнавал свою работу, да и рама была та самая, заказанная по его рисунку. Догадка эта казалась чудовищно невероятной, но на Бэзила напал страх. Схватив горящую свечу, он поднес ее к картине. В левом углу стояла его подпись, выведенная киноварью, длинными красными буквами.

Un cri d’épouvante jaillit des lèvres du peintre, lorsqu’il vit à la faible lueur de la lampe, la hideuse figure qui semblait grimacer sur la toile. Il y avait dans cette expression quelque chose qui le remplit de dégoût et d’effroi. Ciel ! Cela pouvait-il être la face, la propre face de Dorian Gray ? L’horreur, quelle qu’elle fut cependant, n’avait pas entièrement gâté cette beauté merveilleuse. De l’or demeurait dans la chevelure éclaircie et la bouche sensuelle avait encore de son écarlate. Les yeux bour-souflés avaient gardé quelque chose de la pureté de leur azur, et les courbes élégantes des narines finement ciselées et du cou puissamment modelé n’avaient pas entière-ment disparu. Oui, c’était bien Dorian lui-même. Mais qui avait fait cela ? Il lui sem-bla reconnaîtra sa peinture, et le cadre était bien celui qu’il avait dessiné. L’idée était monstrueuse, il s’en effraya !... Il saisit la bougie et l’approcha de la toile. Dans le coin gauche son nom était tracé en hautes lettres de vermillon pur...

Но этот портрет - мерзкая карикатура, подлое, бессовестное издевательство! Никогда он, Холлуорд, этого не писал...

И всетаки перед ним стоял тот самый портрет его работы. Он его узнал - и в то же мгновение почувствовал, что кровь словно заледенела в его жилах. Его картина! Что же это значит? Почему она так страшно изменилась?

Холлуорд обернулся к Дориану и посмотрел на него как безумный. Губы его судорожно дергались, пересохший язык не слушался, и он не мог выговорить ни слова. Он провел рукой по лбу - лоб был влажен от липкого пота.

C’était une odieuse parodie, une infâme, ignoble satire ! Jamais il n’avait fait cela... Cependant, c’était bien là son propre tableau. Il le savait, et il lui sembla que son sang, tout à l’heure brûlant, se gelait tout à coup. Son propre tableau !... Qu’est-ce que cela voulait dire ? Pourquoi cette transformation ? Il se retourna, regardant Do-rian avec les yeux d’un fou. Ses lèvres tremblaient et sa langue desséchée ne pouvait articuler un seul mot. Il passa sa main sur son front ; il était tout humide d’une sueur froide.

А Дориан стоял, прислонись к каминной полке, и наблюдал за ним с тем сосредоточенным выражением, какое бывает у людей, увлеченных игрой великого артиста. Ни горя, ни радости не выражало его лицо - только напряженный интерес зрителя. И, пожалуй, во взгляде мелькала искорка торжества. Он вынул цветок из петлицы и нюхал его или делал вид, что нюхает.

Le jeune homme était appuyé contre le manteau de la cheminée, le regardant avec cette étrange expression qu’on voit sur la figure de ceux qui sont absorbés dans le spectacle, lorsque joue un grand artiste. Ce n’était ni un vrai chagrin, ni une joie véritable. C’était l’expression d’un spectateur avec, peut-être, une lueur de triomphe dans ses yeux. Il avait ôté la fleur de sa boutonnière et la respirait avec affectation.

– Que veut dire tout cela ? s’écria enfin Hallward.

- Что же это? - вскрикнул Холлуорд и сам не узнал своего голоса - так резко и странно он прозвучал.

Sa propre voix résonna avec un éclat inaccoutumé à ses oreilles.

- Много лет назад, когда я был еще почти мальчик, - сказал Дориан Грей, смяв цветок в руке, - мы встретились, и вы тогда льстили мне, вы научили меня гордиться моей красотой. Потом вы меня познакомили с вашим другом, и он объяснил мне, какой чудесный дар - молодость, а вы написали с меня портрет, который открыл мне великую силу красоты. И в миг безумия, - я и сейчас еще не знаю, сожалеть мне об этом или нет, - я высказал желание... или, пожалуй, это была молитва...

– Il y a des années, lorsque j’étais un enfant, dit Dorian Gray, froissant la fleur dans sa main, vous m’avez rencontré, vous m’avez flatté et appris à être vain de ma beauté. Un jour, vous m’avez présenté à un de vos amis, qui m’expliqua le miracle de la jeunesse, et vous avez fait ce portrait qui me révéla le miracle de la beauté. Dans un moment de folie que, même maintenant, je ne sais si je regrette ou non, je fis un vœu, que vous appellerez peut-être une prière...

- Помню! Ох, как хорошо я это помню! Но не может быть...Нет, это ваша фантазия. Портрет стоит в сырой комнате, и в полотно проникла плесень. Или, может быть, в красках, которыми я писал, оказалось какое-то едкое минеральное вещество... Да, да! А то, что вы вообразили, невозможно.

– Je m’en souviens ! Oh ! comme je m’en souviens ! Non ! C’est une chose im-possible... Cette chambre est humide, la moisissure s’est mise sur la toile. Les cou-leurs que j’ai employées étaient de quelque mauvaise composition... Je vous dis que cette chose est impossible !

– Ah ! qu’y a-t-il d’impossible ? murmura le jeune homme, allant à la fenêtre et appuyant son front aux vitraux glacés.

- Ах, разве есть в мире что-нибудь невозможное? - пробормотал Дориан, подойдя к окну и припав лбом к холодному запотевшему стеклу.

– Vous m’aviez dit que vous l’aviez détruit ?

– J’avais tort, c’est lui qui m’a détruit !

– Je ne puis croire que c’est là mon tableau.

- Вы же говорили мне, что уничтожили портрет!

– Ne pouvez-vous y voir votre idéal ? dit Dorian amèrement.

- Это неправда. Он уничтожил меня.

– Mon idéal, comme vous l’appelez...

- Не могу поверить, что это моя картина.

– Comme vous l’appeliez !...

- А разве вы не узнаете в ней свой идеал? - спросил Дориан с горечью.

- Мой идеал, как вы это называете...

- Нет, это вы меня так называли!

– Il n’y avait rien de mauvais en lui, rien de honteux ; vous étiez pour moi un idéal comme je n’en rencontrerai plus jamais... Et ceci est la face d’un satyre.

- Так что же? Тут не было ничего дурного, и я не стыжусь этого. Я видел в вас идеал, какого никогда больше не встречу в жизни. А это - лицо сатира.

– C’est la face de mon âme !

– Seigneur ! Quelle chose j’ai idolâtrée ! Ce sont les yeux d’un démon !...

- Это - лицо моей души.

- Боже, чему я поклонялся! У него глаза дьявола!..

– Chacun de nous porte en lui le ciel et l’enfer, Basil, s’écria Dorian, avec un geste farouche de désespoir...

- Каждый из нас носит в себе и ад и небо, Бэзил! - воскликнул Дориан в бурном порыве отчаяния.

Hallward se retourna vers le portrait et le considéra.

Холлуорд снова повернулся к портрету и долго смотрел па него.

– Mon Dieu ! si c’est vrai, dit-il, et si c’est là ce que vous avez fait de votre vie, vous devez être encore plus corrompu que ne l’imaginent ceux qui parlent contre vous !

- Так вот что вы сделали со своей жизнью! Боже, если это правда, то вы, наверное, еще хуже, чем думают ваши враги!

Он поднес свечу к портрету и стал внимательно его рассматривать. Полотно на вид было нетронуто, осталось таким, каким вышло из его рук. Очевидно, ужасная порча проникла изнутри. Под влиянием какой-то неестественно напряженной скрытой жизни портрета проказа порока постепенно разъедала его. Это было страшнее, чем разложение тела в сырой могиле.

Il approcha de nouveau la bougie pour mieux examiner la toile. La surface semblait n’avoir subi aucun changement, elle était telle qu’il l’avait laissée. C’était du dedans, apparemment, que la honte et l’horreur étaient venues. Par le moyen de quelque étrange vie intérieure, la lèpre du péché semblait ronger cette face. La pour-riture d’un corps au fond d’un tombeau humide était moins effrayante !...

Рука Холлуорда так тряслась, что свеча выпала из подсвечника и потрескивала на полу. Он потушил ее каблуком и, тяжело опустившись на расшатанный стул, стоявший у стола, закрыл лицо руками.

Sa main eut un tremblement et la bougie tomba du chandelier sur le tapis où elle s’écrasa. Il posa le pied dessus la repoussant. Puis il se laissa tomber dans le fau-teuil près de la table et ensevelit sa face dans ses mains.

– Bonté divine ! Dorian, quelle leçon ! quelle terrible leçon !

- Дориан, Дориан, какой урок, какой страшный урок!

Il n’y eut pas de réponse, mais il put entendre le jeune homme qui sanglotait à la fenêtre.

Ответа не было, от окна донеслись только рыдания Дориана.

- Молитесь, Дориан, молитесь! Как это нас учили молиться в детстве? "Не введи нас во искушение... Отпусти нам грехи наши... Очисти нас от скверны..." Помолимся вместе! Молитва, подсказанная вам тщеславием, была услышана. Будет услышана и молитва раскаяния. Я слишком боготворил вас - и за это наказан. Вы тоже слишком любили себя. Оба мы наказаны.

– Prions ! Dorian, prions ! murmura t-il.... Que nous a-t-on appris à dire dans notre enfance ? « Ne nous laissez pas tomber dans la tentation. Pardonnez-nous nos pêchés, purifiez-nous de nos iniquités ! » Redisons-le ensemble. La prière de votre orgueil a été entendue ; la prière de votre repentir sera aussi entendue ! Je vous ai trop adoré ! J’en suis puni. Vous vous êtes trop aimé... Nous sommes tous deux pu-nis !

Дориан медленно обернулся к Холлуорду и посмотрел на него полными слез глазами.

Dorian Gray se retourna lentement et le regardant avec des yeux obscurcis de larmes.

- Поздно молиться, Бэзил, - с трудом выговорил он.

– Il est trop tard, Basil, balbutia t-il.

- Нет, никогда не поздно, Дориан. Станем на колени и постараемся припомнить слова какой-нибудь молитвы... Кажется, в Писании где-то сказано: "Хотя бы грехи ваши были как кровь, я сделаю их белыми как снег".

– Il n’est jamais trop tard, Dorian ! Agenouillons-nous et essayons de nous rappeler une prière. N’y a-t-il pas un verset qui dit : « Quoique vos péchés soient comme l’écarlate, je les rendrai blancs comme la neige » ?

– Ces mots n’ont plus de sens pour moi, maintenant !

- Теперь это для меня уже пустые слова.

- Молчите, не надо так говорить! Вы и без того достаточно нагрешили в жизни. О господи, разве вы не видите, как этот проклятый портрет подмигивает нам?

– Ah ! ne dites pas cela. Vous avez fait assez de mal dans votre vie. Mon Dieu ! Ne voyez-vous pas cette maudite face qui nous regarde ?

Дориан взглянул на портрет - и вдруг в нем вспыхнула неукротимая злоба против Бэзила Холлуорда, словно внушенная тем Дорианом на портрете, нашептанная его усмехающимися губами. В нем проснулось бешенство загнанного зверя, и в эту минуту он ненавидел человека, сидевшего у стола, так, как никогда никого в жизни.

Он блуждающим взглядом окинул комнату. На раскрашенной крышке стоявшего неподалеку сундука что-то блеснуло и привлекло его внимание. Он сразу сообразил, что это нож, он сам принес его сюда несколько дней назад, чтобы обрезать веревку, и позабыл унести.

Обходя стол, Дориан медленно направился к сундуку. Очутившись за спиной Холлуорда, он схватил нож и повернулся. Холлуорд сделал движение, словно собираясь встать. В тот же миг Дориан подскочил к нему, вонзил ему нож в артерию за ухом и, прижав голову Бэзила к столу, стал наносить удар за ударом.

Dorian Gray regarda le portrait, et soudain, un indéfinissable sentiment de haine contre Basil Hallward s’empara de lui, comme s’il lui était suggéré par cette figure peinte sur la toile, soufflé dans son oreille par ces lèvres grimaçantes... Les sauvages instincts d’une bête traquée s’éveillaient en lui et il détesta cet homme assis à cette table plus qu’aucune chose dans sa vie !... Il regarda farouchement autour de lui... Un objet brillait sur le coffre peint en face de lui. Son œil s’y arrêta. Il se rappela ce que c’était : un couteau qu’il avait monté, quelques jours avant pour couper une corde et qu’il avait oublié de remporter. Il s’avança doucement, passant près d’Hallward. Arrivé derrière celui-ci, il prit le couteau et se retourna... Hallward fit un mouvement comme pour se lever de son fauteuil... Dorian bondit sur lui, lui enfonça le couteau derrière l’oreille, tranchant la carotide, écrasant la tête contre la table et frappant à coups furieux...

Раздался глухой стон и ужасный хрип человека, захлебывающегося кровью. Три раза судорожно взметнулись протянутые вперед руки, странно двигая в воздухе скрюченными пальцами. До182 риан еще дважды всадил нож... Холлуорд больше не шевелился. Что-то капало на пол. Дориан подождал минуту, все еще прижимая голову убитого к столу. Потом бросил нож и прислушался.

Il y eut un gémissement étouffé et l’horrible bruit du sang dans la gorge. Trois fois les deux bras s’élevèrent convulsivement, agitant grotesquement dans le vide deux mains aux doigts crispés... Il frappa deux fois encore, mais l’homme ne bougea plus. Quelque chose commença à ruisseler par terre. Il s’arrêta un instant appuyant toujours sur la tête... Puis il jeta le couteau sur la table et écouta.

Нигде ни звука, только шелест капель, падающих на вытертый ковер. Дориан открыл дверь и вышел на площадку. В доме царила глубокая тишина. Видно, все спали. Несколько секунд он стоял, перегнувшись через перила, и смотрел вниз, пытаясь что-нибудь различить в черном колодце мрака. Потом вынул ключ из замка и, вернувшись в комнату, запер дверь изнутри.

Мертвец попрежнему сидел, согнувшись и упав головой на стол; его неестественно вытянутые руки казались очень длинными. Если бы не красная рваная рана на затылке и медленно разливавшаяся по столу темная лужа, можно было бы подумать, что человек просто заснул.

Il n’entendit rien qu’un bruit de gouttelettes tombant doucement sur le tapis usé. Il ouvrit la porte et sortit sur le palier. La maison était absolument tranquille. Il n’y avait personne. Quelques instants, il resta penché sur la rampe cherchant à percer l’obscurité profonde et silencieuse du vide. Puis il ôta la clef de la serrure, rentra et s’enferma dans la chambre... L’homme était toujours assis dans le fauteuil, gisant contre la table, la tête penchée, le dos courbé, avec ses bras longs et fantastiques. N’eût été le trou rouge et béant du cou, et la petite mare de caillots noirs qui s’élargissait sur la table, on aurait pu croire que cet homme était simplement endor-mi.

Как быстро все свершилось! Дориан был странно спокоен. Он открыл окно, вышел на балкон. Ветер разогнал туман, и небо было похоже на огромный павлиний хвост, усеянный мириадами золотых глаз. Внизу, на улице, Дориан увидел полисмена, который обходил участок, направляя длинный луч своего фонаря на двери спящих домов. На углу мелькнул и скрылся красный свет проезжавшего кеба. Какая-то женщина, пошатываясь, медленно брела вдоль решетки сквера, и ветер трепал шаль на ее плечах. По временам она останавливалась, оглядывалась, а раз даже запела хриплым голосом, и тогда полисмен, подойдя, что-то сказал ей. Она засмеялась и нетвердыми шагами поплелась дальше.

Налетел резкий ветер, газовые фонари на площади замигали синим пламенем, а голые деревья закачали черными, как чугун, сучьями. Дрожа от холода, Дориан вернулся с балкона в комнату и закрыл окно.

Comme cela avait été vite fait !... Il se sentait étrangement calme, et allant vers la fenêtre, il l’ouvrit et s’avança sur le balcon. Le vent avait balayé le brouillard et le ciel était comme la queue monstrueuse d’un paon, étoilé de myriades d’yeux d’or. Il regarda dans la rue et vit un policeman qui faisait sa ronde, dardant les longs rais de lumière de sa lanterne sur les portes des maisons silencieuses. La lueur cramoisie d’un coupé qui rôdait éclaira le coin de la rue, puis disparut. Une femme enveloppée d’un châle flottant se glissa lentement le long des grilles du square ; elle avançait en chancelant. De temps en temps, elle s’arrêtait pour regarder derrière elle ; puis, elle entonna une chanson d’une voix éraillée. Le policeman courut à elle et lui parla. Elle s’en alla en trébuchant et en éclatant de rire... Une bise âpre passa sur le square. Les lumières des gaz vacillèrent, blêmissantes, et les arbres dénudés entrechoquèrent leurs branches rouillées. Il frissonna et rentra en fermant la fenêtre...

Подойдя к двери на лестницу, он отпер ее. На убитого он даже не взглянул. Он инстинктивно понимал, что главное теперь - не думать о случившемся. Друг, написавший роковой портрет, виновник всех его несчастий, ушел из его жизни. Вот и все.

Arrivé à la porte, il tourna la clef dans la serrure et ouvrit. Il n’avait pas jeté les yeux sur l’homme assassiné. Il sentit que le secret de tout cela ne changerait pas sa situation. L’ami qui avait peint le fatal portrait auquel toute sa misère était due était sorti de sa vie. C’était assez...

Выходя, Дориан вспомнил о лампе. Это была довольно редкая вещь мавританской работы, из темного серебра, инкрустированная арабесками вороненой стали и усаженная крупной бирюзой. Ее исчезновение из библиотеки могло быть замечено лакеем, вызвать вопросы... Дориан на миг остановился в нерешительности, затем вернулся и взял лампу со стола. При этом он невольно посмотрел на труп. Как он неподвижен! Как страшна мертвенная белизна его длинных рук! Он напоминал жуткие восковые фигуры паноптикума.

Alors il se rappela la lampe. Elle était d’un curieux travail mauresque, faite d’argent massif incrustée d’arabesques d’acier bruni et ornée de grosses turquoises. Peut-être son domestique remarquerait-il son absence et des questions seraient po-sées... Il hésita un instant, puis rentra et la prit sur la table. Il ne put s’empêcher de regarder le mort. Comme il était tranquille ! Comme ses longues mains étaient horri-blement blanches ! C’était une effrayante figure de cire...

Заперев за собой дверь, Дориан, крадучись, пошел вниз. По временам ступени под его ногами скрипели, словно стонали от боли. Тогда он замирал на месте и выжидал... Нет, в доме все спокойно, это только отзвук его шагов.

Ayant fermé la porte derrière lui, il descendit l’escalier tranquillement. Les marches craquaient sous ses pieds comme si elles eussent poussé des gémissements. Il s’arrêta plusieurs fois et attendit... Non, tout était tranquille... Ce n’était que le bruit de ses pas...

Когда он вошел в библиотеку, ему бросились в глаза саквояж и пальто в углу. Их надо было куда-нибудь спрятать. Он открыл потайной шкаф в стене, где лежал костюм, в который он переодевался для своих ночных похождений, и спрятал туда вещи Бэзила, подумав, что их потом можно будет просто сжечь. Затем посмотрел на часы. Было сорок минут второго.

Lorsqu’il fut dans la bibliothèque, il aperçut la valise et le pardessus dans un coin. Il fallait les cacher quelque part. Il ouvrit un placard secret dissimulé dans les boiseries où il gardait ses étranges déguisements ; il y enferma les objets. Il pourrait facilement les brûler plus tard. Alors il tira sa montre. Il était deux heures moins vingt.

Он сел и принялся размышлять. Каждый год, чуть не каждый месяц в Англии вешают людей за такие преступления, какое он только что совершил. В воздухе словно носится заразительная мания убийства. Должно быть, какая-то кровавая звезда подошла слишком близко к земле... Однако какие против него улики? Бэзил Холлуорд ушел из его дома в одиннадцать часов. Никто не видел, как он вернулся: почти вся прислуга сейчас в Селби, а камердинер спит...

Il s’assit et se mit à réfléchir... Tous les ans, tous les mois presque, des hommes étaient pendus en Angleterre pour ce qu’il venait de faire... Il y avait comme une folie de meurtre dans l’air. Quelque rouge étoile s’était approchée trop près de la terre... Et puis, quelles preuves y aurait-il contre lui ? Basil Hallward avait quitté sa maison à onze heures. Personne ne l’avait vu rentrer. La plupart des domestiques étaient à Selby Royal. Son valet était couché... Paris ! Oui. C’était à Paris que Basil était parti et par le train de minuit, comme il en avait l’intention. Avec ses habitudes particulières de réserve, il se passerait des mois avant que des soupçons pussent naître. Des mois ! Tout pouvait être détruit bien avant...

Париж!.. Да, да, все будут считать, что Бэзил уехал в Париж двенадцатичасовым поездом, как он и намеревался. Он вел замкнутый образ жизни, был до странности скрытен, так что пройдут месяцы, прежде чем его хватятся и возникнут какие-либо подозрения. Месяцы! А следы можно будет уничтожить гораздо раньше.

Une idée subite lui traversa l’esprit. Il mit sa pelisse et son chapeau et sortit dans le vestibule. Là, il s’arrêta, écoutant le pas lourd et ralenti du policeman sur le trottoir en face et regardant la lumière de sa lanterne sourde qui se reflétait dans une fenêtre. Il attendit, retenant sa respiration...

Вдруг его осенила новая мысль. Надев шубу и шапку, он вышел в переднюю. Здесь постоял, прислушиваясь к медленным и тяжелым шагам полисмена на улице и следя за отблесками его фонаря в окне. Притаив дыхание, он ждал.

Après quelques instants, il tira le loquet et se glissa dehors, fermant la porte tout doucement derrière lui. Puis il sonna... Au bout de cinq minutes environ, son domestique apparut, à moitié habillé, paraissant tout endormi.

Через несколько минут он отодвинул засов и тихонько вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Потом начал звонить.

Через пять минут появился заспанный и полуодетый лакей.

– Je suis fâché de vous avoir réveillé, Francis, dit-il en entrant, mais j’avais ou-blié mon passe-partout. Quelle heure est-il ?...

- Извините, Фрэнсис, что разбудил вас, - сказал Дориан, входя, - я забыл дома ключ. Который час?

– Deux heures dix, monsieur, répondit l’homme regardant la pendule et cligno-tant des yeux.

- Десять минут третьего, сэр, - ответил слуга, сонно щурясь на часы.

– Deux heures dix ! Je suis horriblement en retard ! Il faudra m’éveiller demain à neuf heures, j’ai quelque chose à faire.

- Третьего? Ох, как поздно! Завтра разбудите меня в девять, у меня с утра есть дело.

– Très bien, monsieur.

– Personne n’est venu ce soir ?

- Слушаю, сэр.

- Заходил вечером кто-нибудь ?

- Мистер Холлуорд был, сэр. Ждал вас до одиннадцати, потом ушел. Он спешил на поезд.

– Mr Hallward, monsieur. Il est resté ici jusqu’à onze heures, et il est parti pour prendre le train.

- Вот как? Жаль, что он меня не застал! Он что-нибудь велел передать?

– Oh ! je suis fâché de ne pas l’avoir vu. A-t-il laissé un mot ?

- Ничего, сэр. Сказал только, что напишет вам из Парижа, если не увидит еще сегодня в клубе.

– Non, monsieur, il a dit qu’il vous écrirait de Paris, s’il ne vous retrouvait pas au club.

– Très bien, Francis. N’oubliez pas de m’appeler demain à neuf heures.

- Ладно, Фрэнсис. Не забудьте же разбудить меня в девять.

– Non, monsieur.

- Не забуду, сэр.

L’homme disparut dans le couloir, en traînant ses savates.

Слуга зашагал по коридору, шлепая ночными туфлями. Дориан бросил пальто и шляпу на столик и пошел к себе в библиотеку. Минут пятнадцать он шагал из угла в угол и размышлял о чемто, кусая губы. Потом снял с полки Синюю книгу и стал ее перелистывать. Ага, нашел! "Алан Кэмпбел - Мэйфер, Хертфордстрит, 152". Да, вот кто ему нужен сейчас!

Dorian Gray jeta son pardessus et son chapeau sur une table et entra dans la bibliothèque. Il marcha de long en large pendant un quart d’heure, se mordant les lèvres, et réfléchissant. Puis il prit sur un rayon le Blue Book et commença à tourner les pages... « Alan Campbell, 152, Hertford Street, Mayfair ». Oui, c’était là l’homme qu’il lui fallait...