Последнее дело Холмса.  Артур Конан Дойл

Книга. Последнее дело Холмса (Kniha. Poslední případ)
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >


Font:
-
T
+

С тяжелым сердцем приступаю я к последним строкам этих воспоминаний, повествующих о необыкновенных талантах моего друга Шерлока Холмса. В бессвязной и — я сам это чувствую — в совершенно неподходящей манере я пытался рассказать об удивительных приключениях, которые мне довелось пережить бок о бок с ним, начиная с того случая, который я в своих записках назвал «Этюд в багровых тонах», и вплоть до истории с «Морским договором», когда вмешательство моего друга, безусловно, предотвратило серьезные международные осложнения. Признаться, я хотел поставить здесь точку и умолчать о событии, оставившем такую пустоту в моей жизни, что даже двухлетний промежуток оказался бессильным ее заполнить. Однако недавно опубликованные письма полковника Джеймса Мориарти, в которых он защищает память своего покойного брата, вынуждают меня взяться за перо, и теперь я считаю своим долгом открыть людям глаза на то, что произошло. Ведь одному мне известна вся правда, и я рад, что настало время, когда уже нет причин ее скрывать.

Насколько мне известно, в газеты попали только три сообщения: заметка в «Журналь де Женев» от 6 мая 1891 года, телеграмма агентства Рейтер в английской прессе от 7 мая и, наконец, недавние письма, о которых упомянуто выше. Из этих писем первое и второе чрезвычайно сокращены, а последнее, как я сейчас докажу, совершенно искажает факты. Моя обязанность — поведать наконец миру о том, что на самом деле произошло между профессором Мориарти и мистером Шерлоком Холмсом.

Читатель, может быть, помнит, что после моей женитьбы тесная дружба, связывавшая меня и Холмса, приобрела несколько иной характер. Я занялся частной врачебной практикой. Он продолжал время от времени заходить ко мне, когда нуждался в спутнике для своих расследований, но это случалось все реже и реже, а в 1890 году было только три случая, о которых у меня сохранились какие-то записи.

Зимой этого года и в начале весны 1891-го газеты писали о том, что Холмс приглашен французским правительством по чрезвычайно важному делу, и из полученных от него двух писем — из Нарбонна и Нима — я заключил, что, по-видимому, его пребывание во Франции сильно затянется. Поэтому я был несколько удивлен, когда вечером 24 апреля он внезапно появился у меня в кабинете. Мне сразу бросилось в глаза, что он еще более бледен и худ, чем обычно.

— Да, я порядком истощил свои силы, — сказал он, отвечая скорее на мой взгляд, чем на слова. — В последнее время мне приходилось трудновато… Что, если я закрою ставни?

Комната была освещена только настольной лампой, при которой я обычно читал. Осторожно двигаясь вдоль стены, Холмс обошел всю комнату, захлопывая ставни и тщательно замыкая их засовами.

— Вы чего-нибудь боитесь? — спросил я.

— Да, боюсь.

— Чего же?

— Духового ружья.

— Дорогой мой Холмс, что вы хотите этим сказать?

— Мне кажется, Уотсон, вы достаточно хорошо меня знаете, и вам известно, что я не робкого десятка. Однако не считаться с угрожающей тебе опасностью — это скорее глупость, чем храбрость. Дайте мне, пожалуйста, спичку.

Он закурил папиросу, и, казалось, табачный дым благотворно подействовал на него.

— Во-первых, я должен извиниться за свой поздний визит,

— сказал он. — И, кроме того, мне придется попросить у вас позволения совершить второй бесцеремонный поступок — перелезть через заднюю стену вашего сада, ибо я намерен уйти от вас именно таким путем.

— Но что все это значит? — спросил я.

Он протянул руку ближе к лампе, и я увидел, что суставы двух его пальцев изранены и в крови.

— Как видите, это не совсем пустяки, — сказал он с улыбкой. — Пожалуй, этак можно потерять и всю руку. А где миссис Уотсон? Дома?

— Нет, она уехала погостить к знакомым.

— Ага! Так, значит, вы один?

— Совершенно один.

— Если так, мне легче будет предложить вам поехать со мной на недельку на континент.

— Куда именно?

— Куда угодно. Мне решительно все равно.

Все это показалось мне как нельзя более странным. Холмс не имел обыкновения праздно проводить время, и что-то в его бледном, изнуренном лице говорило о дошедшем до предела нервном напряжении. Он заметил недоумение в моем взгляде и, опершись локтями о колени и сомкнув кончики пальцев, стал объяснять мне положение дел.

— Вы, я думаю, ничего не слышали о профессоре Мориарти?

— спросил он.

— Нет.

— Гениально и непостижимо. Человек опутал своими сетями весь Лондон, и никто даже не слышал о нем. Это-то и поднимает его на недосягаемую высоту в уголовном мире. Уверяю вас, Уотсон, что если бы мне удалось победить этого человека, если бы я мог избавить от него общество, это было бы венцом моей деятельности, я считал бы свою карьеру законченной и готов был бы перейти к более спокойным занятиям. Между нами говоря, Уотсон, благодаря последним двум делам, которые позволили мне оказать кое-какие услуги королевскому дому Скандинавии и республике Франции, я имею возможность вести образ жизни, более соответствующий моим наклонностям, и серьезно заняться химией. Но я еще не могу спокойно сидеть в своем кресле, пока такой человек, как профессор Мориарти, свободно разгуливает по улицам Лондона.

— Что же он сделал?

— О, у него необычная биография! Он происходит из хорошей семьи, получил блестящее образование и от природы наделен феноменальными математическими способностями. Когда ему исполнился двадцать один год, он написал трактат о биноме Ньютона, завоевавший ему европейскую известность. После этого он получил кафедру математики в одном из наших провинциальных университетов, и, по всей вероятности, его ожидала блестящая будущность. Но в его жилах течет кровь преступника. У него наследственная склонность к жестокости. И его необыкновенный ум не только не умеряет, но даже усиливает эту склонность и делает ее еще более опасной. Темные слухи поползли о нем в том университетском городке, где он преподавал, и в конце концов он был вынужден оставить кафедру и перебраться в Лондон, где стал готовить молодых людей к экзамену на офицерский чин… Вот то, что знают о нем все, а вот что узнал о нем я.

Мне не надо вам говорить, Уотсон, что никто не знает лондонского уголовного мира лучше меня. И вот уже несколько лет, как я чувствую, что за спиною у многих преступников существует неизвестная мне сила — могучая организующая сила, действующая наперекор закону и прикрывающая злодея своим щитом. Сколько раз в самых разнообразных случаях, будь то подлог, ограбление или убийство, я ощущал присутствие этой силы и логическим путем обнаруживал ее следы также и в тех еще не распутанных преступлениях, к расследованию которых я не был непосредственно привлечен. В течение нескольких лет пытался я прорваться сквозь скрывавшую ее завесу, и вот пришло время, когда я нашел конец нити и начал распутывать узел, пока эта нить не привела меня после тысячи хитрых петель к бывшему профессору Мориарти, знаменитому математику.

Он — Наполеон преступного мира, Уотсон. Он — организатор половины всех злодеяний и почти всех нераскрытых преступлений в нашем городе. Это гений, философ, это человек, умеющий мыслить абстрактно. У него первоклассный ум. Он сидит неподвижно, словно паук в центре своей паутины, но у этой паутины тысячи нитей, и он улавливает вибрацию каждой из них. Сам он действует редко. Он только составляет план. Но его агенты многочисленны и великолепно организованы. Если кому-нибудь понадобится выкрасть документ, ограбить дом, убрать с дороги человека, — стоит только довести об этом до сведения профессора, и преступление будет подготовлено, а затем и выполнено. Агент может быть пойман. В таких случаях всегда находятся деньги, чтобы взять его на поруки или пригласить защитника. Но главный руководитель, тот, кто послал этого агента, никогда не попадется: он вне подозрений. Такова организация, Уотсон, существование которой я установил путем логических умозаключений, и всю свою энергию я отдал на то, чтобы обнаружить ее и сломить.

Но профессор хитро замаскирован и так великолепно защищен, что, несмотря на все мои старания, раздобыть улики, достаточные для судебного приговора, невозможно. Вы знаете, на что я способен, милый Уотсон, и все же спустя три месяца я вынужден был признать, что наконец-то встретил достойного противника. Ужас и негодование, которые внушали мне его преступления, почти уступили место восхищению перед его мастерством. Однако в конце концов он сделал промах, маленький, совсем маленький промах, но ему нельзя было допускать и такого, поскольку за ним неотступно следил я. Разумеется, я воспользовался этим промахом и, взяв его за исходную точку, начал плести вокруг Мориарти свою сеть. Сейчас она почти готова, и через три дня, то есть в ближайший понедельник, все будет кончено, — профессор вместе с главными членами своей шайки окажется в руках правосудия. А потом начнется самый крупный уголовный процесс нашего века. Разъяснится тайна более чем сорока загадочных преступлений, и все виновные понесут наказание. Но стоит поторопиться; сделать один неверный шаг, и они могут ускользнуть от нас даже в самый последний момент.

Все было бы хорошо, если бы я мог действовать так, чтобы профессор Мориарти не знал об этом. Но он слишком коварен. Ему становился известен каждый шаг, который я предпринимал для того, чтобы поймать его в свои сети. Много раз пытался он вырваться из них, но я каждый раз преграждал ему путь. Право же, друг мой, если бы подробное описание этой безмолвной борьбы могло появиться в печати, оно заняло бы свое место среди самых блестящих и волнующих книг в истории детектива. Никогда еще я не поднимался до такой высоты, и никогда еще не приходилось мне так туго от действий противника. Его удары были сильны, но я отражал их с еще большей силой. Сегодня утром я предпринял последние шаги, и мне нужны были еще три дня, только три дня, чтобы завершить дело. Я сидел дома, обдумывая все это, как вдруг дверь отворилась — передо мной стоял профессор Мориарти.

У меня крепкие нервы, Уотсон, но, признаюсь, я не мог не вздрогнуть, увидев, что человек, занимавший все мои мысли, стоит на пороге моей комнаты. Его наружность была хорошо знакома мне и прежде. Он очень тощ и высок. Лоб у него большой, выпуклый и белый. Глубоко запавшие глаза. Лицо гладко выбритое, бледное, аскетическое, — что-то еще осталось в нем от профессора Мориарти. Плечи сутулые — должно быть, от постоянного сидения за письменным столом, а голова выдается вперед и медленно — по-змеиному, раскачивается из стороны в сторону. Его колючие глаза так и впились в меня.

«У вас не так развиты лобные кости, как я ожидал, — сказал он наконец. — Опасная это привычка, мистер Холмс, держать заряженный револьвер в кармане собственного халата».

Действительно, когда он вошел, я сразу понял, какая огромная опасность мне угрожает: ведь единственная возможность спасения заключалась для него в том, чтобы заставить мой язык замолчать навсегда. Поэтому я молниеносно переложил револьвер из ящика стола в карман и в этот момент нащупывал его через сукно. После его замечания я вынул револьвер из кармана и, взведя курок, положил на стол перед собой. Мориарти продолжал улыбаться и щуриться, но что-то в выражении его глаз заставляло меня радоваться близости моего оружия.

«Вы, очевидно, не знаете меня», — сказал он.

«Напротив, — возразил я, — мне кажется, вам нетрудно было понять, что я вас знаю. Присядьте, пожалуйста. Если вам угодно что-нибудь сказать, я могу уделить вам пять минут».

«Все, что я хотел вам сказать, вы уже угадали», — ответил он.

«В таком случае, вы, вероятно, угадали мой ответ».

«Вы твердо стоите на своем?»

«Совершенно твердо».

Он сунул руку в карман, а я взял со стола револьвер. Но он вынул из кармана только записную книжку, где были нацарапаны какие-то даты.

«Вы встали на моем пути четвертого января, — сказал он. — Двадцать третьего вы снова причинили мне беспокойство. В середине февраля вы уже серьезно потревожили меня. В конце марта вы совершенно расстроили мои планы, а сейчас из-за вашей непрерывной слежки я оказался в таком положении, что передо мной стоит реальная опасность потерять свободу. Так продолжаться не может».

«Что вы предлагаете?» — спросил я.

«Бросьте это дело, мистер Холмс, — сказал он, покачивая головой. — Право же, бросьте».

«После понедельника», — ответил я.

«Полноте, мистер Холмс. Вы слишком умны и, конечно, поймете меня: вам необходимо устраниться. Вы сами повели дело так, что другого исхода нет. Я испытал интеллектуальное наслаждение, наблюдая за вашими методами борьбы, и, поверьте, был бы огорчен, если бы вы заставили меня прибегнуть к крайним мерам… Вы улыбаетесь, сэр, но уверяю вас, я говорю искренне».

«Опасность — неизбежный спутник моей профессии», — заметил я.

«Это не опасность, а неминуемое уничтожение, — возразил он. — Вы встали поперек дороги не одному человеку, а огромной организации, всю мощь которой даже вы, при всем вашем уме, не в состоянии постигнуть. Вы должны отойти в сторону, мистер Холмс, или вас растопчут».

«Боюсь, — сказал я, вставая, — что из-за вашей приятной беседы я могу пропустить одно важное дело, призывающее меня в другое место».

Он тоже встал и молча смотрел на меня, с грустью покачивая головой.

«Ну что ж! — сказал он наконец. — Мне очень жаль, но я сделал все, что мог. Я знаю каждый ход вашей игры. До понедельника вы бессильны. Это поединок между нами, мистер Холмс. Вы надеетесь посадить меня на скамью подсудимых — заявляю вам, что этого никогда не будет. Вы надеетесь победить меня — заявляю вам, что это вам никогда не удастся. Если у вас хватит умения погубить меня, то, уверяю вас, вы и сами погибните вместе со мной».

«Вы наговорили мне столько комплиментов, мистер Мориарти, что я хочу ответить вам тем же и потому скажу, что во имя общественного блага я с радостью согласился бы на второе, будь я уверен в первом».

«Первого обещать не могу, зато охотно обещаю второе», — отозвался он со злобной усмешкой и, повернувшись ко мне сутулой спиной, вышел, оглядываясь и щурясь.

Такова была моя своеобразная встреча с профессором Мориарти, а, говоря по правде, она оставила во мне неприятное чувство. Его спокойная и точная манера выражаться заставляет вас верить в его искренность, несвойственную заурядным преступникам. Вы, конечно, скажете мне: «Почему же не прибегнуть к помощи полиции?» Но ведь дело в том, что удар будет нанесен не им самим, а его агентами — в этом я убежден. И у меня уже есть веские доказательства.

— Значит, на вас уже было совершено нападение?

— Милый мой Уотсон, профессор Мориарти не из тех, кто любит откладывать дело в долгий ящик. После его ухода, часов около двенадцати, мне понадобилось пойти на Оксфорд-стрит. Переходя улицу на углу Бентинк-стрит и Уэлбек-стрит, я увидел парный фургон, мчавшийся со страшной быстротой прямо на меня. Я едва успел отскочить на тротуар. Какая-то доля секунды — и я был бы раздавлен насмерть. Фургон завернул за угол и мгновенно исчез. Теперь уж я решил не сходить с тротуара, но на Вир-стрит с крыши одного из домов упал кирпич и рассыпался на мелкие куски у моих ног. Я подозвал полицейского и приказал осмотреть место происшествия. На крыше были сложены кирпичи и шиферные плиты, приготовленные для ремонта, и меня хотели убедить в том, что кирпич сбросило ветром. Разумеется, я лучше знал, в чем дело, но у меня не было доказательств. Я взял кэб и доехал до квартиры моего брата на Пэл-Мэл, где и провел весь день. Оттуда я отправился прямо к вам. По дороге на меня напал какой-то негодяй с дубинкой. Я сбил его с ног, и полиция задержала его, но даю вам слово, что никому не удастся обнаружить связь между джентльменом, о чьи передние зубы я разбил сегодня руку, и тем скромным учителем математики, который, вероятно, решает сейчас задачи на грифельной доске за десять миль отсюда. Теперь вы поймете, Уотсон, почему, придя к вам, я прежде всего закрыл ставни и зачем мне понадобилось просить вашего разрешения уйти из дома не через парадную дверь, а каким-нибудь другим, менее заметным ходом.

Я не раз восхищался смелостью моего друга, но сегодня меня особенно поразило его спокойное перечисление далеко не случайных происшествий этого ужасного дня.

— Надеюсь, вы переночуете у меня? — спросил я.

— Нет, друг мой, я могу оказаться опасным гостем. Я уже обдумал план действий, и все кончится хорошо. Сейчас дело находится в такой стадии, что арест могут произвести и без меня. Моя помощь понадобится только во время следствия. Таким образом, на те несколько дней, которые еще остаются до решительных действий полиции, мне лучше всего уехать. И я был бы очень рад, если бы вы могли, поехать со мной на континент.

— Сейчас у меня мало больных, — сказал я, — а мой коллега, живущий по соседству, охотно согласится заменить меня. Так что я с удовольствием поеду с вами.

— И можете выехать завтра же утром?

— Если это необходимо.

— О да, совершенно необходимо. Теперь выслушайте мои инструкции, и я попрошу вас, Уотсон, следовать им буквально, так как нам предстоит вдвоем вести борьбу против самого талантливого мошенника и самого мощного объединения преступников во всей Европе. Итак, слушайте. Свой багаж, не указывая на нем станции назначения, вы должны сегодня же вечером отослать с надежным человеком на вокзал Виктория. Утром вы пошлете слугу за кэбом, но скажете ему, чтобы он не брал ни первый, ни второй экипаж, которые попадутся ему навстречу. Вы сядете в кэб и поедете на Стрэнд, к Лоусерскому пассажу, причем адрес вы дадите кучеру на листке бумаги и скажите, чтобы он ни в коем случае не выбрасывал его. Расплатитесь с ним заранее и, как только кэб остановится, моментально нырните в пассаж с тем расчетом, чтобы ровно в четверть десятого оказаться на другом его конце. Там, у самого края тротуара, вы увидите небольшой экипаж. Править им будет человек в плотном черном плаще с воротником, обшитым красным кантом. Вы сядете в этот экипаж и прибудете на вокзал как раз вовремя, чтобы попасть на экспресс, отправляющийся на континент.

— А где я должен встретиться с вами?

— На станции. Нам будет оставлено второе от начала купе первого класса.

— Так, значит, мы встретимся уже в вагоне?

— Да.

Тщетно я упрашивал Холмса остаться у меня ночевать. Мне было ясно, что он боится навлечь неприятности на приютивший его дом и что это единственная причина, которая гонит его прочь. Сделав еще несколько торопливых указаний по поводу наших завтрашних дел, он встал, вышел вместе со мной в сад, перелез через стенку прямо на Мортимер-стрит, свистком подозвал кэб, и я услышал удаляющийся стук колес.

На следующее утро я в точности выполнил указания Холмса. Кэб был взят со всеми необходимыми предосторожностями — он никак не мог оказаться ловушкой, — и сразу после завтрака я поехал в условленное место. Подъехав к Лоусерскому пассажу, я пробежал через него со всей быстротой, на какую был способен, и увидел карету, которая ждала меня, как было условленно. Как только я сел в нее, огромного роста кучер, закутанный в темный плащ, стегнул лошадь и мигом довез меня до вокзала Виктория. Едва я успел сойти, он повернул экипаж и снова умчался, даже не взглянув в мою сторону.

Пока все шло прекрасно. Мой багаж уже ждал меня на вокзале, и я без труда нашел купе, указанное Холмсом, хотя бы потому, что оно было единственное с надписью «занято». Теперь меня тревожило только одно — отсутствие Холмса. Я посмотрел на вокзальные часы: до отхода поезда оставалось всего семь минут. Напрасно искал я в толпе отъезжающих и провожающих худощавую фигуру моего друга — его не было. Несколько минут я убил, помогая почтенному итальянскому патеру, пытавшемуся на ломаном английском языке объяснить носильщику, что его багаж должен быть отправлен прямо в Париж. Потом я еще раз обошел платформу и вернулся в свое купе, где застал уже знакомого мне дряхлого итальянца. Оказалось, что, хотя у него не было билета в это купе, носильщик все-таки усадил его ко мне. Бесполезно было объяснять моему непрошеному дорожному спутнику, что его вторжение мне неприятно: я владел итальянским еще менее, чем он английским. Поэтому я только пожимал плечами и продолжал тревожно смотреть в окно, ожидая моего друга. Мною начал овладевать страх: а вдруг его отсутствие означало, что за ночь с ним произошло какое-нибудь несчастье! Уже все двери были закрыты, раздался свисток, как вдруг…

— Милый Уотсон, вы даже не соблаговолите поздороваться со мной! — произнес возле меня чей-то голос.

Я оглянулся, пораженный. Пожилой священник стоял теперь ко мне лицом. На секунду его морщины разгладились, нос отодвинулся от подбородка, нижняя губа перестала выдвигаться вперед, а рот — шамкать, тусклые глаза заблистали прежним огоньком, сутулая спина выпрямилась. Но все это длилось одно мгновение, и Холмс исчез также быстро, как появился.

— Боже милостивый! — вскричал я. — Ну и удивили же вы меня!

— Нам все еще необходимо соблюдать максимальную осторожность, — прошептал он. У меня есть основания думать, что они напали на наш след. А, вот и сам Мориарти!

Поезд как раз тронулся, когда Холмс произносил эти слова. Выглянув из окна и посморев назад, я увидел высокого человека, который яростно расталкивал толпу и махал рукой, словно желая остановить поезд. Однако было уже поздно: скорость движения все увеличивалась, и очень быстро станция осталась позади.

— Вот видите, — сказал Холмс со смехом, — несмотря на все наши предосторожности, нам еле-еле удалось отделаться от этого человека. Он встал, снял с себя черную сутану и шляпу — принадлежности своего маскарада — и спрятал их в саквояж.

— Читали вы утренние газеты, Уотсон?

— Нет.

— Значит, вы еще не знаете о том, что случилось на Бейкер-стрит?

— Бейкер-стрит?

— Сегодня ночью они подожгли нашу квартиру, но большого ущерба не причинили.

— Как же быть. Холмс? Это становится невыносимым.

— По-видимому, после того как их агент с дубинкой был арестован, они окончательно потеряли мой след. Иначе они не могли бы предположить, что я вернулся домой. Но потом они, как видно, стали следить за вами — вот что привело Мориарти на вокзал Виктория. Вы не могли сделать какой-нибудь промах по пути к вокзалу?

— Я в точности выполнил все ваши указания.

— Нашли экипаж на месте?

— Да, он ожидал меня.

— А кучера вы узнали?

— Нет.

— Это был мой брат, Майкрофт. В таких делах лучше не посвящать в свои секреты наемного человека. Ну, а теперь мы должны подумать, как нам быть с Мориарти.

— Поскольку мы едем экспрессом, а пароход отойдет, как только придет наш поезд, мне кажется, теперь уже им не за что не угнаться за нами.

— Милый мой Уотсон, ведь я говорил вам, что, когда речь идет об интеллекте, к этому человеку надо подходить точно с той же меркой, что и ко мне. Неужели вы думаете, что если бы на месте преследователя был я, такое ничтожное происшествие могло бы меня остановить? Ну, а если нет, то почему же вы так плохо думаете о нем?

— Но что он может сделать?

— То же, что сделал бы я.

— Тогда скажите мне, как поступили бы вы.

— Заказал бы экстренный поезд.

— Но ведь он все равно опоздает.

— Никоим образом. Наш поезд останавливается в Кентербери, а там всегда приходится по крайней мере четверть часа ждать парохода. Вот там-то он нас и настигнет.

— Можно подумать, что преступники мы, а не он. Прикажите арестовать его, как только он приедет.

— Это уничтожило бы плоды трехмесячной работы. Мы поймали крупную рыбку, а мелкая уплыла бы из сетей в разные стороны. В понедельник все они будут в наших руках. Нет, сейчас арест недопустим.

— Что же нам делать?

— Мы должны выйти в Кентербери.

— А потом?

— А потом нам придется проехать в Ньюхейвен и оттуда — в Дьепп. Мориарти снова сделает тоже, что сделал бы я: он приедет в Париж, пойдет в камеру хранения багажа, определит, какие чемоданы наши, и будет там два дня ждать. Мы же тем временем купим себе пару ковровых дорожных мешков, поощряя таким образом промышленность и торговлю тех мест, по которым будем путешествовать, и спокойно направимся в Швейцарию через Люксембург и Базель.

Я слишком опытный путешественник и потому не позволил себе огорчаться из-за потери багажа, но, признаюсь, мне была неприятна мысль, что мы должны увертываться и прятаться от преступника, на счету которого столько гнусных злодеяний. Однако Холмс, конечно, лучше понимал положение вещей. Поэтому в Кентербери мы вышли. Здесь мы узнали, что поезд в Ньюхейвен отходит только через час.

Я все еще уныло смотрел на исчезавший вдали багажный вагон, быстро уносивший весь мой гардероб, когда Холмс дернул меня за рукав и показал на железнодорожные пути.

— Видите, как быстро! — сказал он.

Вдалеке, среди Кентских лесов, вилась тонкая струйка дыма. Через минуту другой поезд, состоявший из локомотива с одним вагоном, показался на изогнутой линии рельсов, ведущей к станции. Мы едва успели спрятаться за какими-то тюками, как он со стуком и грохотом пронесся мимо нас, дохнув нам в лицо струей горячего пара.

— Проехал! — сказал Холмс, следя взглядом за вагоном, подскакивавшим и слегка покачивавшимся на рельсах. — Как видите, проницательность нашего друга тоже имеет границы. Было бы поистине чудом, если бы он сделал точно те же выводы, какие сделал я, и действовал бы в соответствии с ними.

— А что бы он сделал, если бы догнал нас?

— Без сомнения, попытался бы меня убить. Ну, да ведь и я не стал бы дожидаться его сложа руки. Теперь вопрос в том, позавтракать ли нам здесь или рискнуть умереть с голоду и подождать до Ньюхейвена.

В ту же ночь мы приехали в Брюссель и провели там два дня, а на третий двинулись в Страсбург. В понедельник утром Холмс послал телеграмму лондонской полиции, и вечером, придя в нашу гостиницу, мы нашли там ответ. Холмс распечатал телеграмму и с проклятием швырнул ее в камин.

— Я должен был это предвидеть! — простонал он. — Бежал!

— Мориарта?

— Они накрыли всю шайку, кроме него! Он один ускользнул! Ну, конечно, я уехал, и этим людям было не справиться с ним. Хотя я был уверен, что дал им в руки все нити. Знаете, Уотсон, вам лучше поскорее вернуться в Англию.

— Почему это?

— Я теперь опасный спутник. Этот человек потерял все. Если он вернется в Лондон, он погиб. Насколько я понимаю его характер, он направит теперь все силы на то, чтобы отомстить мне. Он очень ясно высказался во время нашего короткого свидания, и я уверен, что это не пустая угроза. Право же, я советую вам вернуться в Лондон, к вашим пациентам.

Но я, старый солдат и старинный друг Холмса, конечно, не счел возможным покинуть его в такую минуту. Более получаса мы спорили об этом, сидя в ресторане страсбургской гостиницы, и в ту же ночь двинулись дальше, в Женеву.

Целую неделю мы с наслаждением бродили по долине Роны, а потом, миновав Лейк, направились через перевал Гемми, еще покрытый глубоким снегом, и дальше — через Интерлакен — к деревушке Мейринген. Это была чудесная прогулка — нежная весенняя зелень внизу и белизна девственных снегов наверху, над нами, — но мне было ясно, что ни на одну минуту Холме не забывал о нависшей над ним угрозе. В уютных альпийских деревушках, на уединенных горных тропах — всюду я видел по его быстрому, пристальному взгляду, внимательно изучающему лицо каждого встречного путника, что он твердо убежден в неотвратимой опасности, идущей за нами по пятам.

Помню такой случай: мы проходили через Гемми и шли берегом задумчивого Даубена, как вдруг большая каменная глыба сорвалась со скалы, возвышавшейся справа, скатилась вниз и с грохотом погрузилась в озеро позади нас. Холмс вбежал на скалу и, вытянув шею, начал осматриваться по сторонам. Тщетно уверял его проводник, что весною обвалы каменных глыб — самое обычное явление в здешних краях. Холмс ничего не ответил, но улыбнулся мне с видом человека, который давно уже предугадывал эти события.

И все же при всей своей настороженности он не предавался унынию. Напротив, я не помню, чтобы мне когда-либо приходилось видеть его в таком жизнерадостном настроении. Он снова и снова повторял, что, если бы общества было избавлено от профессора Мориарти, он с радостью прекратил бы свою деятельность.

— Мне кажется, я имею право сказать, Уотсон, что не совсем бесполезно прожил свою жизнь, — говорил он, — и даже если бы мой жизненный путь должен был оборваться сегодня, я все-таки мог бы оглянуться на него с чувством душевного удовлетворения. Благодаря мне воздух Лондона стал чище. Я принимал участие в тысяче с лишним дел и убежден, что никогда не злоупотреблял своим влиянием, помогая неправой стороне. В последнее время меня, правда, больше привлекало изучение загадок, поставленных перед нами природой, нежели те поверхностные проблемы, ответственность за которые несет несовершенное устройство нашего общества. В тот день, Уотсон, когда я увенчаю свою карьеру поимкой или уничтожением самого опасного и самого талантливого преступника в Европе, вашим мемуарам придет конец.

Теперь я постараюсь коротко, но точно изложить то немногое, что еще осталось недосказанным. Мне нелегко задерживаться на этих подробностях, но я считаю своим долгом не пропустить ни одной из них.

3 мая мы пришли в местечко Мейринген и остановились в гостинице «Англия», которую в то время содержал Петер Штайлер-старший. Наш хозяин был человек смышленый и превосходно говорил по-английски, так как около трех лет прослужил кельнером в гостинице «Гровнер» в Лондоне. 4 мая, во второй половине дня, мы по его совету отправились вдвоем в горы с намерением провести ночь в деревушке Розенлау. Хозяин особенно рекомендовал нам осмотреть Рейхенбахский водопад, который находится примерно на половине подъема, но несколько в стороне.

Это — поистине страшное место. Вздувшийся от тающих снегов горный поток низвергается в бездонную пропасть, и брызги взлетают из нее, словно дым из горящего здания. Ущелье, куда устремляется поток, окружено блестящими скалами, черными, как уголь. Внизу, на неизмеримой глубине, оно суживается, превращаясь в пенящийся, кипящий колодец, который все время переполняется и со страшной силой выбрасывает воду обратно, на зубчатые скалы вокруг. Непрерывное движение зеленых струй, с беспрестанным грохотом падающих вниз, плотная, волнующаяся завеса водяной пыли, в безостановочном вихре взлетающей вверх, — все это доводит человека до головокружения и оглушает его своим несмолкаемым ревом.

Мы стояли у края, глядя в пропасть, где блестела вода, разбивавшаяся далеко внизу о черные камни, и слушали доносившееся из бездны бормотание, похожее на человеческие голоса.

Дорожка, по которой мы поднялись, проложена полукругом, чтобы дать туристам возможность лучше видеть водопад, но она кончается обрывом, и путнику приходится возвращаться той же дорогой, какой он пришел. Мы как раз повернули, собираясь уходить, как вдруг увидели мальчика-швейцарца, который бежал к нам навстречу с письмом в руке. На конверте стоял штамп той гостиницы, где мы остановились. Оказалось, это письмо от хозяина и адресовано мне. Он писал, что буквально через несколько минут после нашего ухода в гостиницу прибыла англичанка, находящаяся в последней стадии чахотки. Она провела зиму в Давосе, а теперь ехала к своим друзьям в Люцерн, но по дороге у нее внезапно пошла горлом кровь. По-видимому, ей осталось жить не более нескольких часов, но для нее было бы большим утешением видеть около себя доктора англичанина, и если бы я приехал, то… и т.д. и т.д. В постскриптуме добряк Штайлер добавлял, что он и сам будет мне крайне обязан, если я соглашусь приехать, так как приезжая дама категорически отказывается от услуг врача-швейцарца, и что на нем лежит огромная ответственность.

Я не мог не откликнуться на это призыв, не мог отказать в просьбе соотечественнице, умиравшей на чужбине. Но вместе с тем я опасался оставить Холмса одного. Однако мы решили, что с ним в качестве проводника и спутника останется юный швейцарец, а я вернусь в Мейринген. Мой друг намеревался еще немного побыть у водопада, а затем потихоньку отправиться через холмы в Розенлау, где вечером я должен был к нему присоединиться. Отойдя немного, я оглянулся: Холмс стоял, прислонясь к скале, и, скрестив руки, смотрел вниз, на дно стремнины. Я не знал тогда, что больше мне не суждено было видеть моего друга.

Спустившись вниз, я еще раз оглянутся. С этого места водопад уже не был виден, но я разглядел ведущую к нему дорожку, которая вилась вдоль уступа горы. По этой дорожке быстро шагал какой-то человек. Его черный силуэт отчетливо выделялся на зеленом фоне. Я заметил его, заметил необыкновенную быстроту, с какой он поднимался, но я и сам очень спешил к моей больной, а потому вскоре забыл о нем.

Примерно через час я добрался до нашей гостиницы в Мейрингене. Старик Штайлер стоял на дороге.

— Ну что? — спросил я, подбегая к нему. — Надеюсь, ей не хуже?

На лице у него выразилось удивление, брови поднялись. Сердце у меня так и оборвалось.

— Значит, не вы писали это? — спросил я, вынув из кармана письмо. — В гостинице нет больной англичанки?

— Ну, конечно, нет! — вскричал он. — Но что это? На конверте стоит штамп моей гостиницы?.. А, понимаю! Должно быть, письмо написал высокий англичанин, который приехал вскоре после вашего ухода. Он сказал, что…

Но я не стал ждать дальнейших объяснений хозяина. Охваченный ужасом, я уже бежал по деревенской улице к той самой горной дорожке, с которой только что спустился.

Спуск к гостинице занял у меня час, и, несмотря на то, что я бежал изо всех сил, прошло еще два, прежде чем я снова достиг Рейхенбахского водопада. Альпеншток Холмса все еще стоял у скалы, возле которой я его оставил, но самого Холмса не было, и я тщетно звал его. Единственным ответом было эхо, гулко повторявшее мой голос среди окружавших меня отвесных скал.

При виде этого альпенштока я похолодел. Значит, Холмс не ушел на Розенлау. Он оставался здесь, на этой дорожке шириной в три фута, окаймленной отвесной стеной с одной стороны и заканчивающейся отвесным обрывом с другой. И здесь его настиг враг. Юного швейцарца тоже не было. По-видимому, он был подкуплен Мориарти и оставил противников с глазу на глаз. А что случилось потом? Кто мог сказать мне, что случилось потом?

Минуты две я стоял неподвижно, скованный ужасом, силясь прийти в себя. Потом я вспомнил о методе самого Холмса и сделал попытку применить его, чтобы объяснить себе разыгравшуюся трагедию. Увы, это было нетрудно! Во время нашего разговора мы с Холмсом не дошли до конца тропинки, и альпеншток указывал на то место, где мы остановились. Черноватая почва не просыхает здесь изза постоянных брызг потока, так что птица — и та оставила бы на ней свой след. Два ряда шагов четко отпечатывались почти у самого конца тропинки. Они удалялись от меня. Обратных следов не было. За несколько шагов от края земля была вся истоптана и разрыта, а терновник и папоротник вырваны и забрызганы грязью. Я лег лицом вниз и стал всматриваться в несущийся поток. Стемнело, и теперь я мог видеть только блестевшие от сырости черные каменные стены да где-то далеко в глубине сверканье бесчисленных водяных брызг. Я крикнул, но лишь гул водопада, чем-то похожий на человеческие голоса, донесся до моего слуха.

Однако судьбе было угодно, чтобы последний привет моего друга и товарища все-таки дошел до меня. Как я уже сказал, его альпеншток остался прислоненным к невысокой скале, нависшей над тропинкой. И вдруг на верхушке этого выступа что-то блеснуло. Я поднял руку, то был серебряный портсигар, который Холмс всегда носил с собой. Когда я взял его, несколько листочков бумаги, лежавших под ним, рассыпались и упали на землю. Это были три листика, вырванные из блокнота и адресованные мне. Характерно, что адрес был написан так же четко, почерк был так же уверен и разборчив, как если бы Холмс писал у себя в кабинете.

« Дорогой мой Уотсон , — говорилось в записке. - Я пишу Вам эти строки благодаря любезности мистера Мориарти, который ждет меня для окончательного разрешения вопросов, касающихся нас обоих. Он бегло обрисовал мне способы, с помощью которых ему удалось ускользнуть от английской полиции, и узнать о нашем маршруте. Они только подтверждают мое высокое мнение о его выдающихся способностях. Мне приятно думать, что я могу избавить общество от дальнейших неудобств, связанных с его существованием, но боюсь, что это будет достигнуто ценой, которая огорчит моих друзей, и особенно Вас, дорогой Уотсон. Впрочем, я уже говорил Вам, что мой жизненный путь дошел до своей высшей точки, и я не мог бы желать для себя лучшего конца. Между прочим, если говорить откровенно, я нимало не сомневался в том, что письмо из Мейрингена западня, и, отпуская Вас, был твердо убежден, что последует нечто в этом роде. Передайте инспектору Петерсону, что бумаги, необходимые для разоблачения шайки, лежат у меня в столе, в ящике под литерой «М» — синий конверт с надписью «Мориарти». Перед отъездом из Англии я сделал все необходимые распоряжения относительно моего имущества и оставил их у моего брата Майкрофта.

Прошу Вас передать мой сердечный привет миссис Уотсон.

Искренне преданный Вам Шерлок Холмс».

Остальное можно рассказать в двух словах. Осмотр места происшествия, произведенный экспертами, не оставил никаких сомнений в том, что схватка между противниками кончилась так, как она неизбежно должна была кончиться при данных обстоятельствах: видимо, они вместе упали в пропасть, так и не разжав смертельных объятий. Попытки отыскать трупы были тотчас же признаны безнадежными, и там, в глубине этого страшного котла кипящей воды и бурлящей пены, навеки остались лежать тела опаснейшего преступника и искуснейшего поборника правосудия своего времени. Мальчика-швейцарца так и не нашли — разумеется, это был один из многочисленных агентов, находившихся в распоряжении Мориарти. Что касается шайки, то, вероятно, все в Лондоне помнят, с какой полнотой улики, собранные Холмсом, разоблачили всю организацию и обнаружили, в каких железных тисках держал ее покойный Мориарти. На процессе страшная личность ее главы и вдохновителя осталась почти не освещенной, и если мне пришлось раскрыть здесь всю правду о его преступной деятельности, это вызвано теми недобросовестными защитниками, которые пытались обелить его память нападками на человека, которого я всегда буду считать самым благородным и самым мудрым из всех известных мне людей.

S těžkým srdcem chápu se pera, abych napsal těchto posledních pár slov, v nichž se ještě jednou pokusím zachytit jedinečné schopnosti svého přítele Sherlocka Holmese. Nesouvislým a - dobře to cítím - zcela neadekvátním způsobem snažil jsem se popsat všechno to zvláštní, co jsem zažil v jeho společnosti, od náhody, která nás kdysi svedla dohromady v období Studie v šarlatové až po jeho zásah v záležitosti Námořní smlouvy, který nepochybně zabránil vážným mezinárodním komplikacím. Měl jsem v úmyslu udělat tečku už tam a pomlčet o události, po níž vzniklo v mém životě vakuum nevyplněné ani za dva roky, které už od té doby uplynuly. Nicméně nedávné dopisy, v nichž plukovník James Moriarty obhajuje památku svého bratra, donutily mě sáhnout po peru, a nemám jinou možnost než prezentovat veřejnosti fakta přesně tak, jak se udála. Jen já znám plnou pravdu o celé věci a jsem přesvědčen, že nadešel čas, kdy už její zamlčování neslouží ničemu dobrému. Pokud vím, objevily se v denním tisku jen tři zprávy: v Journal de Geneve z 6. května 1891, zpráva Reuterovy agentury v anglickém tisku ze 7. května a konečně nedávné dopisy, o nichž jsem se už zmínil. První a druhá zpráva byly neobyčejně stručné, zatímco dopisy, jak hodlám prokázat, naprosto překrucují fakta. Je na mně, abych poprvé pověděl, co se opravdu odehrálo mezi profesorem Moriartym a Sherlockem Holmesem.

Třeba připomenout, že poté, co jsem se oženil a otevřel si soukromou ordinaci, důvěrné vztahy mezi mnou a Holmesem se do jisté míry uvolnily. Čas od času za mnou sice přicházíval, když chtěl mít při některém svém pátrání společníka; takové příležitosti však byly čím dál vzácnější, až konečně z roku 1890 mám zaznamenané pouze tři případy. Během té zimy a v předjaří roku 1891 jsem četl v novinách, že Holmes pracuje z pověření francouzské vlády na mimořádně závažném úkolu, a dostal jsem od něho dva pohledy, z Narbonne a z Nimes, z nichž jsem usoudil, že jeho pobyt ve Francii se pravděpodobně protáhne. Dost mě proto překvapilo, když se 24. dubna večer objevil u mne v ordinaci. Zarazilo mě, že je bledší a přepadlejší než jindy.

„Ano, je to tak, trochu jsem přepínal síly,“ poznamenal spíš v odpověď na můj pohled než na má slova, „a v poslední době jsem měl menší nepříjemnosti. Nemáte nic proti tomu, když zavřu okenice?“

Jediné světlo v místnosti vrhala stolní lampa, při níž jsem četl. Holmes obešel pokoj těsně při stěně, přivřel okenice a zajistil je závorou.

„Bojíte se něčeho?“ zeptal jsem se.

„Ano, bojím.“

„A čeho?“

„Vzduchovek.“

„Proboha, jak tomu mám rozumět, Holmesi?“

„Znáte mě příliš dobře, Watsone, než abych vám musel dokazovat, že věru nejsem nervózní. Zároveň však to je spíš hloupost než odvaha, nedbá-li člověk nebezpečí, které mu bezprostředně hrozí. Mohu vás požádat o zápalku?“ Vtáhl do sebe kouř z cigarety, jako by bažil po jeho uklidňujícím účinku.

„Omlouvám se, že jsem vás přepadl tak pozdě,“ řekl, „a navíc vás musím požádat, abyste nelpěl na konvencích a dovolil mi dům opustit cestou přes zeď na konci zahrady.“

„Co to ale všechno znamená?“ zeptal jsem se.

Zvedl ruku a ve světle lampy jsem spatřil, že má sedřené a zakrvácené dva kotníky.

„Jak vidíte, není to jen tak nějaká legrace,“ řekl s úsměvem. „Naopak, je to dost tvrdé, aby si na tom člověk zlomil ruku. Paní Watsonová je doma?“

„Je někde na delší návštěvě u známých.“

„Vážně? Takže jste sám?“

„Docela sám.“

„Tím spíš vám mohu navrhnout, abyste si se mnou zajel na týden do Evropy.“

„A kam?“

„Och, kamkoli. To je mi docela jedno.“

Bylo v tom všem cosi velice podivného. Holmes neměl ve zvyku jezdit na dovolenou jen tak nazdařbůh a výraz bledé, unavené tváře prozrazoval, že jeho nervy jsou napjaty do krajnosti. Když vyčetl z mých očí otázku, přitiskl konečky prstů na sebe, opřel si lokty o kolena a vysvětlil mi celou situaci.

„Vy jste pravděpodobně nikdy neslyšel o profesoru Moriartym, že?“ řekl.

„Ne, nikdy.“

„Ale v tom je právě ta genialita a zázračnost celé věci!“ zvolal Holmes. „Ten člověk si dělá v Londýně co chce, a nikdo o něm neslyšel. To ho také v análech zločinu staví na nejvyšší příčku žebříku. Říkám vám, Watsone, se vší vážností, že jestli toho člověka dokážu zneškodnit, jestli od něho společnost osvobodím, budu mít pocit, že má kariéra dosáhla vrcholu, a budu ochoten vykročit po klidnějších stezkách života. Mezi námi řečeno, nedávné případy, v nichž jsem hájil zájmy švédské královské rodiny a Francouzské republiky, dopomohly mi k takovému postavení, že mohu v budoucnu vést klidný život, který mi nejlépe vyhovuje, a soustředit svou pozornost na chemické výzkumy. Nemohu však složit ruce v klín, Watsone, nemohu klidně sedět v křesle s vědomím, že člověk jako profesor Moriarty se prochází po ulicích Londýna, a nikdo mu nehodí rukavici.“

„A co vlastně udělal?“

„Jeho kariéra byla opravdu výjimečná. Je to člověk z dobré rodiny, dostalo se mu výtečného vzdělání, a navíc ho příroda obdařila fenomenálním matematickým talentem. V jedenadvaceti letech napsal pojednání o binomické poučce, za které sklidil obdiv po celé Evropě. Na základě této práce dostal katedru matematiky na jedné z našich menších universit a všeobecně se soudilo, že má před sebou fantastickou kariéru. Ten člověk však zdědil po svých předcích vskutku ďábelské sklony. Tíhnutí ke zločinu má přímo v krvi a jeho neobyčejné duševní schopnosti je nikterak nezmírnily, naopak - umocnily je a proměnily ve vážné nebezpečí. V universitním městečku o něm začaly přeskakovat různé temné pověstí, až nakonec byl nucen vzdát se katedry a vrátit se do Londýna, kde působil jako profesor na vojenské škole. Tohle všechno o něm svět ví, ale to, co vám řeknu teď, vypátral jsem jen já sám.

Jak dobře víte, Watsone, není na světě člověka, který by znal špičky londýnského zločineckého podsvětí lépe než já. Už několik let jsem si neustále uvědomoval, že za pachateli trestné činnosti stojí jakási znamenitě zorganizovaná síla, která maří úsilí zákona a poskytuje zločincům ochranu. Znova a znova jsem se v nejrůznějších případech - ať už šlo o padělatelství, loupeže nebo vraždy - střetával s přítomností této síly a vydedukoval jsem si její působení za mnoha neodhalenými zločiny, na jejichž vyšetřování jsem se nepodílel. Už několik let jsem se snažil nadzvednout závoj, zahalující tuto záhadu, až konečně nedávno přišel čas, kdy se mi podařilo zachytit nit a sledovat ji. Tisícerými oklikami a skrývačkami mě zavedla k bývalému profesoru Moriartymu, slavnému matematikovi.

Je to Napoleon zločinu, Watsone. Je organizátorem dobré poloviny zla a skoro všeho, co v tomto velkoměstě nebylo vypátráno. Je to génius, filosof, člověk abstraktního myšlení. Má prvotřídní mozek. Sedí nehybně jako pavouk uprostřed sítě, ale ta síť má tisíc paprsků a on bezpečně reaguje na sebemenší záchvěv každého z nich. On sám toho dělá málo. Jenom plánuje. Má však spoustu výtečně organizovaných agentů. Má-li být spáchán nějaký zločin, ukraden dokument, nebo třeba vydrancován nějaký dům, má-li zmizet nějaký člověk - stačí slůvko profesorovi, a celá věc je zorganizována a provedena. Agent může být chycen. V tom případě se najdou peníze na kauci nebo na obhájce. Centrum, pro které agent pracuje, není však odhaleno nikdy - dokonce na ně ani nepadne podezření. Existenci této organizace jsem si vydedukoval, Watsone, a veškerou svou energii jsem zasvětil tomu, abych ji odhalil a zneškodnil.

Profesor se však zabezpečil tak důmyslnými opatřeními, že se mi přes veškerou snahu zdálo nemožné sehnat proti němu důkazy, které by obstály u soudu. Znáte moje schopnosti, milý Watsone, ale přesto jsem byl po třech měsících nucen připustit, že jsem konečně narazil na protivníka, který se mi intelektem vyrovná. Má hrůza nad jeho zločiny se rozplynula v obdivu nad jeho obratností. Nakonec ale přece jen udělal chybný krok - jediný, docela nepatrný krůček - ale i to bylo víc, než si mohl dovolit, když jsem po něm tak houževnatě šel. Jakmile jsem dostal tuto příležitost, chopil jsem se jí a opředl jsem ho síti, kterou už teď zbývá pouze zatáhnout. Do tři dnů, to jest do příštího pondělka, budou věci zralé, a profesor se všemi hlavními členy své bandy padne do rukou policie. Následovat bude největší kriminální proces století, vysvětlení více než čtyřiceti záhad, a všichni skončí na šibenici. Kdybychom však vyrazili předčasně, jak jistě chápete, mohli by nám vyklouznout z léčky ještě v poslední chvíli.

Nu, kdybych to byl dokázal provést tak, aby se o tom profesor Moriarty nedověděl, všechno by bylo v pořádku. Jenže na to on je příliš prohnaný. Neušel mu zatím ani jediný krok, který jsem podnikl, abych kolem něho rozprostřel tenata. Znova a znova se mi snažil uniknout, ale já mu právě tak houževnatě odřezával cestu. Říkám vám, příteli, že kdyby někdo tenhle mlčenlivý souboj popsal, mohla by to být skvělá ukázka útoku a obrany v historii detektivního umění. Nikdy jsem nedosáhl tak vysoké úrovně a zároveň jsem nikdy žádným protivníkem nebyl tak zle tísněn. Promýšlí všechno důkladně, ale přesto se mi ho právě podařilo oklamat. Dnes ráno jsem podnikl poslední kroky a chyběly mi už pouhé tři dny k završení celé kampaně. Seděl jsem ve svém pokoji a přemýšlel o tom, když se otevřely dveře a profesor Moriarty stál přede mnou.

Mám nervy ze železa, Watsone, ale musím se přiznat, že to se mnou škublo, když jsem spatřil na prahu člověka, jímž jsem se v myšlenkách tolik zabýval. Jeho zevnějšek jsem dobře znal. Je mimořádně vysoký a štíhlý, čelo se mu klene ve velkém bílém oblouku a oči má hluboko zapadlé. Chodí hladce oholen, je bledý a vypadá asketicky, ačkoli v jeho tváři zůstalo dodnes i cosi profesorského. Od věčného studia má kulatá ramena, hlavu vystrčenou dopředu a neustále se tak nějak podivně svíjí ze strany na stranu jako nějaký plaz. Zíral na mě s neobyčejnou zvědavostí v přimhouřených očích.

,Máte méně vyklenuté čelo, než jsem čekal,“ řekl konečně. ‚Ach, to je nebezpečný zvyk - dotýkat se nabité střelné zbraně v kapse županu.“

A měl pravdu - hned jak vešel, okamžitě jsem si uvědomil svrchované nebezpečí, v němž jsem se octl. Jediná možnost úniku pro něho byla v tom, že se mě pokusí umlčet. Bleskurychle jsem vytáhl ze zásuvky revolver, nechal jej sklouznout do kapsy a odtamtud jsem na něho přes látku mířil. Při jeho poznámce jsem zbraň vyndal a nataženou jsem ji položil na stůl. Stále se usmíval a mžoural, ale v očích měl cosi, proč jsem byl rád, že zbraň je tam, kde je.

,Nejspíš mě neznáte,“ řekl.

,Naopak,“ odpověděl jsem,“je myslím docela jasné, že vás znám. Posaďte se prosím. Chcete-li mi něco povědět, máte na to pět minut.“

,Všechno, co vám chci říct, prolétlo vám už hlavou,“ řekl.

,Pak ovšem i vám už prolétla hlavou má odpověď,“ opáčil jsem.

,Necouvnete?“

,Ani v nejmenším.“

Strčil ruku do kapsy a já zvedl ze stolu pistoli. Vytáhl však jen diář, v němž měl zatrženo několik dat.

,Zkřížil jste mi cestu 4. ledna,’ řekl. ,23. jste mě obtěžoval; v půli února jste mi působil vážné nepříjemnosti; koncem března jste mi nadobro zhatil plány a teď, na sklonku dubna, dohnalo mě vaše ustavičné pronásledování tak daleko, že mi zcela konkrétně hrozí ztráta svobody. Situace se stala neudržitelnou!’

,Chcete mi něco navrhnout?’ zeptal jsem se.

,Musíte s tím přestat, pane Holmesi,’ řekl a zakroutil hlavou. ,Víte, opravdu budete muset.’

,Po pondělku,’ řekl jsem.

,Ale kdepak!’ řekl on. ,Člověk vaší inteligence zajisté pochopí, že tahle záležitost může skonat jen jediným způsobem. Je proto nezbytné, abyste šel od věci. Zorganizoval jste už všechno tak, že nám zbývá jediné východisko. Způsob, jakým jste v celé věci postupoval, poskytl mi opravdový intelektuální požitek a říkám vám nezaujatě, že bych proti vám jen velice nerad použil krajních opatření. Usmíváte se sice, pane Holmesi, ale ubezpečuji vás, že i to by se mohlo stát.’

,Nebezpečí patří k mému povolání,’ poznamenal jsem.

,Tohle není nebezpečí,’ řekl on. ,Tohle je nevyhnutelná záhuba. Nestojíte v cestě pouhému jednotlivci, ale mocné organizaci, jejíž celkový rozsah si při veškeré své chytrosti neumíte ani představit. Musíte uhnout z cesty, pane Holmesi, nebo budete rozdupán.’

,Obávám se,’ řekl jsem vstávaje, ,že pro potěšení z této rozmluvy zanedbávám důležitou povinnost, která mě čeká jinde.’

Vstal také, mlčky na mě pohlédl a smutně potřásl hlavou.

,Nu dobrá,’ řekl pak. ,Bude mi líto, ale udělal jsem vše, co bylo v mých silách. Znám každý tah vaší hry. Do pondělka nemůžete nic dělat. Bude to souboj mezi vámi a mnou, pane Holmesi. Doufáte, že mě zaženete do úzkých. Já vám říkám, že se vám to nikdy nepodaří. Doufáte, že mě porazíte. Já vám říkám, že mě neporazíte nikdy. I kdybyste byl tak chytrý, že byste mě dokázal zničit, buďte ujištěn, že týž osud připravím i já vám.’

,Udělal jste mi několik komplimentů, pane Moriarty,’ řekl jsem. ,Dovolte mi, abych vám jeden oplatil: kdybych si byl jist první eventualitou, v zájmu veřejnosti bych s radostí přijal i tu druhou.’

,Tu druhou vám slíbit mohu, ale tu první ne,’ odsekl. Potom zamžoural pichlavýma očima, otočil se ke mně zády a vyšel z pokoje.

Tak vypadal můj rozhovor s profesorem Moriartym. Přiznám se, že na můj duševní stav zapůsobil krajně neblaze. Jeho tiché, precizní formulace budily dojem upřímnosti, což je emoce, kterou ve vás obyčejný darebák vyvolat nedokáže. Můžete mi ovšem říct: Proč proti němu nezalarmujete policii? Nedělám to proto, že jsem přesvědčen, že úder přijde především od jeho agentů. Mám o tom naprosto spolehlivé důkazy.“

„Už vás nějak napadli?“

„Milý Watsone, profesor Moriarty není člověk, který si nechá jen tak foukat do polívky. Kolem poledne jsem si šel něco vyřídit do Oxford Street. Když jsem obcházel roh, odkud se jde z Bentinck Street dál do Welbeck Street, vyřítil se zběsile proti mně vůz, tažený dvěma koňmi. Letěl proti mně jako blesk. Uskočil jsem na chodník a v posledním zlomku vteřiny jsem si zachránil život. Vůz zahnul na Marylebone Lane a v okamžiku byl z dohledu. Držel jsem se už pak na chodníku, Watsone, ale když jsem kráčel po Vere Street, spadla ze střechy jednoho domu cihla a roztříštila se na padrť těsně přede mnou. Zavolal jsem policii, aby to vyšetřili. Na střeše domu byly naskládané tašky a cihly připravené k nějaké opravě a policie mě chtěla přesvědčit, že cihlu shodil vítr. Věděl jsem samozřejmě líp než oni, oč jde, ale nemohl jsem nic dokázat. Potom jsem si vzal drožku a odjel do Pall Mallu do bytu svého bratra, kde jsem strávil celý den. Teď jsem se vydal k vám a cestou mě přepadl nějaký hromotluk s obuškem. Srazil jsem ho k zemi a policie ho sebrala, ale říkám vám předem s naprostou jistotou, že se nepodaří zjistit žádnou souvislost mezi tím gentlemanem, o jehož zuby jsem si odřel kotníky, a učitelem matematiky na odpočinku, který řeší příklady na černé tabuli někde deset mil odtud. Teď už se snad nebudete divit, Watsone, že jsem hned po příchodu k vám zavřel okenice a že jsem se cítil nucen vás požádat o svolení, abych mohl dům opustit nějakým méně nápadným východem než předními dveřmi.“

Odvahu svého přítele jsem obdivoval často, ale nikdy ne víc než teď, kdy seděl v mém pokoji a klidně mi vypočítával celou tu řadu děsivých událostí, které pro něho v úhrnu znamenaly den hrůzy.

„Zůstanete tu přes noc?“ řekl jsem.

„Ne, milý příteli; shledal byste totiž možná, že jsem nebezpečný host. Rozmyslel jsem si už, co podniknu, a všechno bude v pořádku. Věci už jsou teď tak daleko, že až do zatčení se policie obejde bez mé pomoci, ačkoli před soudem se bez mého svědectví neobejdou. Je proto nasnadě, že bude nejlepší, když se na těch pár dní, než bude moci policie volně jednat, někam ztratím. Udělal byste mi ale velkou radost, kdybyste mohl odjet do Evropy se mnou.“

„V ordinaci teď mnoho práce nemám,“ řekl jsem, „a kolega ze sousedství mě ochotně zastoupí. Pojedu rád.“

„A co kdybychom vyrazili hned zítra ráno?“

„Jestliže to je nutné, prosím.“

„Och ano, je to krajně nutné. Dám vám tedy hned potřebné instrukce a prosím vás, milý Watsone, abyste jich uposlechl do písmene, poněvadž teď hrajete se mnou dvousečnou hru proti nejchytřejšímu darebákovi a nejmocnějšímu zločineckému syndikátu v Evropě. Tak poslyšte! Všechna zavazadla, která si hodláte vzít s sebou, pošlete dnes večer po spolehlivém poslíčkovi na nádraží Victoria, samozřejmě bez adresy. Ráno si objednejte drožku, ale přikažte sluhovi, aby nebral ani první, ba ani druhou, která se mu nabídne. Tou, do které pak nastoupíte, dáte se odvézt na konec Strandu na Lowther Arcade; adresu dáte drožkáři na kousku papíru a požádáte ho, aby ji nezahazoval. Peníze si připravte předem, a jakmile drožka zastaví, přeběhnete přes Arcade a načasujete si to tak, abyste byl na druhé straně ve čtvrt na deset. Hned u chodníku bude čekat malý krytý kočár s kočím v silném černém plášti, na límci ozdobeném červenou stužkou. Do toho kočáru nastoupíte a přijedete na nádraží Victoria právě včas, abyste stihl rychlík do Evropy.“

„A kde se setkám s vámi?“

„Na nádraží. Budeme mít rezervé v druhém vagóně první třídy odpředu.“

„Takže se sejdeme až ve vagóně?“

„Ano.“

Marně jsem Holmese žádal, aby u mne zůstal přes noc. Bylo mi jasné, že se obává, aby nepřivolal nějakou pohromu na dům, pod jehož střechou se skrývá, a je proto rozhodnut odejít. Po několika spěšných slovech, týkajících se ještě našich zítřejších plánů, se zvedl, vyšel se mnou do zahrady, s námahou přelezl zeď do Mortimer Street a okamžitě hvízdl na kočár, v němž jsem ho také slyšel odjet.

Ráno jsem do slova a do písmene uposlechl Holmesových instrukcí. Kočár mi obstarali s takovou obezřetností, že bylo vyloučeno, aby jej někdo předem nastrčil, a hned po snídani jsem odjel k Lowther Arcade, kterými jsem proběhl, jako by mi v patách hořelo. Kočár tam opravdu čekal i s náramně statným kočím, zachumlaným v černém plášti. Jakmile jsem nasedl, švihl koně bičem a odvezl mě na nádraží Victoria. Sotva jsem vystoupil, otočil kočár a odjel tak rychle, že se po mně ani neohlédl.

Až sem šlo všechno skvěle. Zavazadlo už na mě čekalo a bez potíží jsem našel vagón, který mi Holmes určil, tím spíš, že jediný z celého vlaku byl označen tabulkou Zadáno. Neustálým zdrojem úzkosti však pro mne byl fakt, že Holmes se dosud neobjevil. Nádražní hodiny ukazovaly, že do odjezdu vlaku zbývá pouhých sedm minut. Nadarmo jsem pátral mezi hloučky cestujících a vyprovázejících po pružné postavě svého přítele. Nebylo po něm nikde ani stopy. Několik minut jsem se pokoušel být nápomocen ctihodnému italskému duchovnímu, který se lámanou angličtinou pokoušel vysvětlit nosiči, že jeho kufr má být poslán přes Paříž. Potom jsem se znova porozhlédl a vrátil jsem se do svého vagónu, kde jsem zjistil, že navzdory tabulce usadil nosič onoho stařičkého pátera v mém kupé a svěřil mi jej do opatrování. Bylo marné vysvětlovat mu, že sem vpadl neoprávněně, neboť moje italština byla ještě chatrnější než jeho angličtina, a tak jsem pouze odevzdaně pokrčil rameny a dál jsem úzkostlivě vyhlížel svého přítele. Zamrazilo mě v zádech, když jsem si uvědomil, že jeho nepřítomnost může znamenat, že se mu během noci přihodilo něco zlého. Dveře vagónu už byly zavřeny a ozvalo se zahvízdnutí, když tu -

„Milý Watsone,“ řekl čísi hlas, „ještě se vám ani neuráčilo popřát mi dobré jitro.“

Otočil jsem se v bezmezném úžasu. Starý patriarcha ke mně zvedl tvář. Na okamžik z ni zmizely vrásky, nos se vzdálil od brady, spodní ret přestal trčet dopředu a ústa mumlat, tupé oči se znova zaleskly a shrbená postava se napřímila. V příštím okamžiku ale celá ta proměna opět vzala za své a Holmes zmizel tak rychle, jak se objevil.

„Propánakrále!“ zvolal jsem. „Vy jste mě ale vyděsil!“

„Je třeba stále zachovávat maximální opatrnost,“ zašeptal. „Mám důvodné podezření, že nám jsou na stopě. Ach, támhle je Moriarty osobně.“

Vlak se už rozjížděl, když to Holmes řekl. Ohlédl jsem se a uviděl jsem vysokého muže, zběsile se tlačícího zástupem a mávajícího rukou, jako by si přál, aby vlak zastavil. Bylo však už pozdě, neboť jsme rychle získávali náskok, a v příštím okamžiku jsme vyjeli ze stanice.

„Díky těm bezpečnostním opatřením se nám přece jen podařilo vypálit mu rybník,“ řekl Holmes a dal se do smíchu. Vstal, shodil ze sebe černou sutanu a klobouk, z nichž se jeho přestrojení skládalo, a obě součásti oděvu sbalil do příručního zavazadla.

„Četl jste už dnes ráno noviny, Watsone?“

„Ne.“

„Takže o Baker Street nevíte nic, co?“

„O Baker Street?“

„Včera večer nám zapálili byt. Naštěstí nevznikla velká škoda.“

„Proboha, Holmesi! To už je nesnesitelné.“

„Museli dočista ztratit mou stopu, když policie zatkla toho jejich hromotluka s obuškem. Jinak je přece nemohlo napadnout, že se vrátím zpátky domů. Podle všeho se ale postarali, abyste byl hlídán vy, a to také Moriartyho přivedlo na nádraží Victoria. Neodchýlil jste se cestou od instrukcí, které jsem vám dal?“

„Udělal jsem přesně to, co jste mi poradil.“

„Našel jste tam ten kočár?“

„Ano, už na mě čekal.“

„Poznal jste kočího?“

„Ne.“

„To byl můj bratr Mycroft. Je to výhoda, když se o člověka v takových případech může postarat někdo blízký a on není nucen se svěřovat cizím lidem. Teď však musíme vymyslet proti Moriartymu nějaký plán.“

„Sedíme přece v rychlíku, a poněvadž má přímé napojení na loď, myslím, že jsme se Moriartyho zbavili nadobro.“

„Milý Watsone, zřejmě jste si neuvědomil, co tím míním, když jsem vám říkal, že ten člověk se mi intelektem naprosto vyrovná. Přece si nemyslíte, že bych si neuměl poradit s tak nepatrnou překážkou, kdybych pronásledoval já jeho? Proč tedy máte tak nízké mínění o něm?“

„Co bude dělat?“

„To, co bych dělal já.“

„A co byste dělal vy?“

„Dal bych si vypravit zvláštní vlak.“

„Na to už je ale jistě pozdě.“

„To jste na omylu. Náš vlak staví v Canterbury a v přístavu je také vždy nejméně čtvrthodinové zdržení. Tam nás dohoní.“

„A copak jsme nějací zločinci? Až se tam objeví, dáme ho zatknout.“

„To by zničilo veškeré výsledky tříměsíční práce. Chytili bychom sice velkou rybu, ale ty menší by se nám ze sítě rozutekly na všechny strany. V pondělí bychom je mohli dopadnout všechny. Ne, na zatčení pomýšlet nemůžeme.“

„Tak co tedy uděláme?“

„V Canterbury vystoupíme.“

„A pak?“

„Nu, pak si musíme udělat výlet přes celou Anglii do Newhavenu a teprve odtamtud odplout do Dieppe. Moriarty zase udělá to, co bych udělal já. Pojede do Paříže, zjistí si, kde máme zavazadla, a bude čekat dva dny na nádraží. Mezitím si my koupíme dvě cestovní brašny, podpoříme výrobce v zemích, kterými budeme projíždět, a vydáme se přes Lucembursko a přes Basilej na dovolenou do Švýcarska.“

Jsem příliš zkušený cestovatel, než aby mě ztráta zavazadel doopravdy mrzela, ale přiznám se, že mi šla na nervy představa, že jsme nuceni kličkovat a skrývat se před člověkem, jehož trestní rejstřík se jen hemží těmi nejhanebnějšími zločiny. Přesto mi bylo jasné, že Holmes pochopil vzniklou situaci mnohem lépe než já. V Canterbury jsme proto vystoupili a zjistili jsme, že na vlak do Newhavenu musíme hodinu čekat.

Ještě jsem lítostivě hleděl za rychle mizejícím nákladním vagónem, který odvážel mou garderobu, když mě Holmes zatahal za rukáv a ukázal na trať. „Už - už, podívejte,“ řekl.

V dálce, kdesi v kentských lesích stoupal k nebi tenký proužek dýmu. V příštím okamžiku jsme spatřili lokomotivu s jedním vagónem, řítící se po koleji vedoucí mírným obloukem do nádraží. V poslední chvíli jsme se schovali za hromadou zavazadel, než se kolem nás s rachotem a řevem přehnala a vrhla nám do tváří závan horkého vzduchu.

„Spánembohem,“ řekl Holmes pozoruje, jak se vagón kymácí a nadskakuje na výhybkách. „Jak vidíte, inteligence našeho přítele má přece jen jisté meze. Byl by to od něho opravdu coup de maitre, kdyby vydedukoval, co jsem asi vydedukoval já, a jednal podle toho.“

„A co by byl dělal, kdyby nás byl dostihl?“

„Nepochybuji ani v nejmenším, že by se mě byl pokusil zavraždit. V téhle hře však mohou hrát dva. Momentálně jde o to, zda bychom se tu neměli předčasně naobědvat, poněvadž jinak riskujeme, že umřeme hlady, než dorazíme do bufetu v Newhavenu.“

Téhož dne večer jsme přijeli do Bruselu, strávili jsme tam dva dny a třetího dne jsme pokračovali v cestě až do Štrasburku. V pondělí ráno Holmes telegrafoval londýnské policii a večer na nás v hotelu čekala odpověď. Holmes telegram otevřel a pak jej s rozhořčeným zaklením hodil do krbu.

„To jsem věděl,“ zavrčel. „Unikl!“

„Moriarty?“

„Pozatýkali celou bandu, kromě něho. Moriarty jim pláchnul. To se rozumí - když jsem odcestoval z Anglie, není tam nikdo, kdo by na něho stačil. Myslel jsem ale, že jsem jim dal kořist do rukou. Bylo by asi nejlíp, kdybyste se vrátil do Anglie, Watsone.“

„Proč?“

„Poněvadž teď zjistíte, že pro vás budu nebezpečným společníkem. Všechny podniky a plány toho člověka jsou v troskách. Vrátí-li se do Londýna, je ztracen. Jestli jeho povahu odhaduji správně, vynaloží teď veškerou energii na to, aby se mi pomstil. V tom našem krátkém rozhovoru mi to řekl a mám dojem, že to myslel vážně. Opravdu bych vám doporučoval, abyste se vrátil do ordinace.“

To byla žádost, která jen stěží mohla u starého válečníka a starého přítele obstát. Seděli jsme ve štrasburské salle á manger a debatovali jsme o tom dobrou půl hodiny, ale nakonec jsme se rozhodli pokračovat v cestě a ještě ten den večer jsme odjeli do Ženevy.

Byl to okouzlující týden, kdy jsme se toulali údolím Rhôny; v Leuku jsme potom odbočili, prošli jsme horským průsmykem Gemmi, kde stále ještě ležel hluboký sníh, a přes Interlaken jsme zamířili do Meiringenu. Byl to nádherný výlet, v podhůří už všude svítila svěží jarní zeleň, zatímco na hřebenech dosud ležel nedotčený sníh, ale bylo mi jasné, že Holmes ani na okamžik nezapomíná na stín, který se nad ním vznáší. Mohl bych ještě dnes vyprávět o tom, jak v pohostinných alpských vesničkách či v osamělých horských sedlech bylo z jeho pátravých pohledů a bedlivosti, s níž si prohlížel každou neznámou tvář, víc než jasné, že je přesvědčen, že ať půjdeme kamkoli, nemůžeme se zbavit nebezpečí, které máme v patách.

Vzpomínám si, že jednou, když jsme prošli průsmykem Gemmi a kráčeli po břehu melancholického Daubensee, uvolnil se z horského svahu po naší pravé ruce veliký balvan, který se za námi s rachotem a hřmotem zřítil do jezera. Holmes se v okamžiku vydrápal na hřeben, stoupl si až na samý vrchol a natahoval krk na všechny strany. Marné bylo ujišťování našeho průvodce, že padání kamenů je na tomto místě zjara zcela obvyklý jev. Neřekl nic, ale usmál se na mě s výrazem člověka, který dobře ví, že se splnilo jen to, co očekával.

Přes veškerou ostražitost však nikdy nepropadal depresi. Naopak, nemohu si vzpomenout, že bych ho kdy jindy viděl v tak činorodé náladě. Znova a znova se zmiňoval o tom, že kdyby měl jistotu, že společnost je zbavena profesora Moriartyho s radostí by pověsil svou detektivní kariéru na hřebík.

„Troufám si dokonce tvrdit, Watsone, že jsem nežil tak docela nadarmo,“ poznamenal. „I kdyby seznam případů, které jsem vyřešil, byl dnes v noci uzavřen, mohl bych na něj shlížet s klidným svědomím. Mám zásluhu na tom, že se v Londýně dá líp dýchat. Mám na kontě víc než tisíc případů a nejsem si vědom, že bych kdy své schopnosti použil ve prospěch bezpráví. V poslední době mě problémy, které před nás staví příroda, lákají víc než problémy mnohem povrchnější, které jsou zaviněny nepřirozeným stavem společnosti. Vaše vzpomínky, Watsone, dospějí ke konci toho dne, kdy korunuji svou kariéru dopadením nebo zničením nejnebezpečnějšího a nejprohnanějšího zločince v Evropě.“

V tom, co ještě zbývá vyprávět, pokusím se být stručný, ale přesný. Není to téma, u něhož bych se zdržoval obzvlášť rád, přesto však jsem si vědom povinnosti nevynechat žádný detail.

Třetího května jsme doputovali do vesničky Meiringen, kde jsme se ubytovali v hostinci Englischer Hof, který tehdy vedl Peter Steiler starší. Byl to inteligentní muž a mluvil výborně anglicky, poněvadž pracoval tři roky jako číšník v hotelu Grosvenor v Londýně. Na jeho radu jsme se odpoledne čtvrtého května vydali společně na túru s úmyslem přejít horské hřebeny a noc strávit ve vesničce Rosenlaui. Velice nám doporučoval, abychom neminuli Reichenbašské vodopády, které jsou asi na půli cesty ke hřebenům a stojí za malou zacházku.

Je to věru ponuré místo. Bystřina vzdutá tajícím sněhem se řítí do strašlivé propasti, nad níž se houlí vodní mlha z rozstříknutých kapek jako dým nad hořícím domem. Šachta, do které řeka padá, je obrovská rokle vroubená lesklými, jak uhel černými skalami a zužuje se v rozpěněnou, vřící studnu, jejíž hloubka se nedá zjistit, stále přetékající a vyvrhující vodní spousty ze svého rozeklaného jícnu. Dlouhý pás zelené vody, neustále se s rachotem valící dolů, a hustá, dýmající záclona vodní tříště, stoupající stále vzhůru, obluzují člověka svým ustavičným hřmotem a sykotem. Stáli jsme na okraji a hleděli na třpytivou tříšť hluboko pod námi, rozrážející se o černé skály, a naslouchali téměř lidskému řevu, stoupajícímu s rozprášenou vodou z propasti.

Kolem vodopádu je ve skále vysekaná stezka, aby návštěvníci měli dokonalý výhled, ale ta náhle končí a výletník se musí stejnou cestou vrátit. Právě jsme se chystali k odchodu, když jsme uviděli, že k nám po stezce spěchá nějaký švýcarský mládenec s dopisem v ruce. Na obálce byla hlavička hostince, který jsme před chvíli opustili, a hostinský jej adresoval mně. Stálo v něm, že za pár minut po našem odchodu přibyla do hostince jakási anglická dáma trpící souchotinami a zřejmě v pokročilém stadiu choroby. Zimu strávila v Davosu a byla na cestě do Lucernu, kde se hodlala přidružit ke svým přátelům, když ji postihlo náhlé chrlení krve. Zdá se, že už nebude žít déle než několik hodin, leč bylo by pro ni velkou útěchou, kdyby ji ještě aspoň mohl navštívit anglický lékař, a kdybych tedy byl tak laskav a vrátil se atakdále atakdále. Dobrák Steiler mě v dovětku ujišťoval, že bude pokládat za velkou úsluhu z mé strany, jestliže jeho žádosti vyhovím, poněvadž dáma prý rozhodně odmítá švýcarského lékaře a on se domnívá, že na něho dolehla velká odpovědnost.

Žádost patřila k těm, jež nelze neslyšet. Nebylo možné ignorovat prosbu krajanky umírající v cizí zemi. Přesto se mi ale nechtělo Holmese opustit. Nakonec jsme se dohodli, že si toho mladého Švýcara, který přinesl dopis, vezme na další cestu s sebou jako průvodce a společníka, zatímco já se vrátím do Meiringenu. Můj přítel mi řekl, že ještě chvíli pobude u vodopádu a pak že se pomalu vydají přes horské hřebeny do Rosenlaui, kde se k nim mohu večer znova připojit. Pořád Holmese vidím, jak stojí zády opřený o skálu, se založenýma rukama a hledí dolů na řítící se spousty vod. Bylo mi souzeno, že ho v té chvíli vidím naposled.

Když jsem byl už skoro na úpatí svahu, ohlédl jsem se. Z toho místa nebylo vidět vodopád, ale měl jsem výhled na klikatou stezku ve skále, vinoucí se k vodopádu po úbočí kopce. Vzpomínám, že po ní velice kvapně kráčel nějaký člověk. Černá postava se jasně rýsovala na zeleném pozadí. Všiml jsem si jak toho muže, tak rázností, s níž kráčel, ale vzápětí jsem ho pustil z hlavy a pospíchal jsem dál za svým posláním.

Cesta do Meiringenu mi trvala něco přes hodinu. Starý Steiler stál na verandě hostince.

„Tak co,“ řekl jsem, spěchaje k němu, „doufám, že se jí nepřitížilo?“

Zatvářil se překvapeně a hned, jak stáhl údivem obočí, cítil jsem, že se mi srdce proměnilo v olovo.

„Vy jste tohle nepsal?“ řekl jsem a vytáhl jsem z kapsy dopis. „Žádnou nemocnou Angličanku v hostinci nemáte?“

„Ale kde, nic takového,“ zvolal. „Na dopisním papíře je hlavička mého podniku! No ne! To musel psát ten vysoký Angličan, který se tu objevil, když jste odešli. Říkal -“

Na další vysvětlování hostinského jsem však nečekal. V záchvatu strachu jsem už běžel vesnickou uličkou a mířil k cestě, po níž jsem teprve před okamžikem sestupoval. Dolů mi to trvalo hodinu. Přes veškeré mé úsilí uplynuly další dvě, než jsem se znova octl u Reichenbašského vodopádu. Holmesova alpinistická hůl byla stále ještě opřena o skálu tam, kde jsem ho opustil. Po něm však nebylo nikde ani stopy a všechno moje volání bylo marné. Odpovídal mi jen můj vlastní hlas, odrážející se s dunivou ozvěnou od okolních skal.

Z pohledu na alpinistickou hůl mě zamrazilo a udělalo se mi mdlo. Tak to tedy do Rosenlaui neodešel. Zůstal na té tři stopy široké stezce, po jedné ruce měl příkrý sráz, po druhé prudký svah, a tam ho zastihl jeho nepřítel. Ani ten mladý Švýcar už tam jistě nebyl. Toho si pravděpodobně najal Moriarty, a proto nechal oba muže o samotě. A co se stalo pak? Kdo mi může povědět, co se stalo pak?

Stál jsem tam hezkou chvíli, zdrcen hrůzou toho, co se stalo. Pak jsem začal uvažovat o Holmesových metodách, a jak by se jich dalo použít k odhalení tragédie, k níž tu došlo. Běda, bylo to až příliš snadné! Během naší rozmluvy jsme nedošli až na konec stezky a alpinistická hůl označovala místo, kde jsme stáli. Černavá půda je tam stále trochu rozměklá prškou z té vodní tříště - i pták by na ní musel zanechat stopu. Dál na stezce bylo jasně vidět dvě řady stop, které se ode mne vzdalovaly. Ani jedny stopy však nevedly zpátky. Pár kroků od konce stezky byla půda rozdupaná na blátivou kaši, ostružiní a kapradí lemující rokli bylo polámané a orvané. Lehl jsem si na břicho a pohlédl dolů; všude se vznášela oblaka vodní tříště. Od chvíle, kdy jsem odtud odešel, snesl se soumrak a teď jsem jen tu a tam viděl černé stěny lesknoucí se vlhkostí a daleko dole, na konci šachty, třpyt zpěněných vod. Volal jsem, ale k mým uším se vracel jen stále stejný, téměř lidský řev vodopádu.

Bylo mi však souzeno, že mám od svého přítele a druha přece jen obdržet poslední pozdrav. Řekl jsem už, že jeho alpinistická hůl zůstala opřena o skálu, přečnívající nad stezku. Na vršku balvanu se cosi zalesklo a upoutalo můj zrak. Natáhl jsem po tom ruku a zjistil jsem, že je to Holmesova stříbrná cigártaška. Když jsem ji zvedl, spadl mi k nohám malý čtvereček papíru, na kterém ležela jako těžítko. Rozložil jsem jej a viděl, že jsou to tři stránky vytržené z Holmesova zápisníku a že jsou adresovány mně. Bylo pro něho charakteristické, že zpráva byla právě tak přesná a písmo stejně pevné a jasné, jako by byl psal ve své pracovně.

»Milý Watsone,« četl jsem, »napsat těchto pár řádek mi umožňuje laskavost pana Moriartyho, který čeká, kdy mu budu k dispozici, abychom si naposled mohli pohovořit o problémech, které mezi námi zůstávají nevyjasněny. Poskytl mi aspoň stručnou informaci o metodách, s jejichž pomoci unikal anglické policii a zároveň byl stále obeznámen s každým naším krokem. Rozhodně potvrzují vysoké mínění, které jsem si o jeho schopnostech utvořil. Mám radost při pomyšlení, že budu s to osvobodit společnost od veškerých dalších důsledků plynoucích z jeho existence, ačkoli se obávám, že je to za cenu, která způsobí bolest mým přátelům, a obzvlášť Vám, milý Watsone. Vysvětlil jsem Vám už ale, že má kariéra stejně dospěla do krizového stadia, a nevím o jiném konci, který by ji uzavřel vhodněji. Mám-li být opravdu upřímný, byl jsem přesvědčen, že dopis z Meiringenu je podvod, a dovolil jsem Vám odejít za tím posláním s plným vědomím, že se něco podobného stane. Řekněte inspektoru Pattersonovi, že dokumenty, které k usvědčení bandy potřebuje, najde v přihrádce M, v modré obálce nadepsané Moriarty. Před odjezdem z Anglie jsem učinil veškeré dispozice ohledně svého majetku a svěřil jsem je bratru Mycroftovi. Vyřiďte, prosím, mé poručení paní Watsonové a přijměte, milý příteli, pozdrav, který Vám posílá

upřímně Váš

Sherlock Holmes.«

Stačí pár slov k dopovězení toho, co ještě zbývá. Expertiza odborníků ponechává málo pochyb o tom, že osobní souboj mezi oběma muži skončil tak, jak za podobných okolností skončit musel: chytli se do křížku a při zápase se oba zřítili do propasti. Veškeré pokusy najít jejich těla byly zcela beznadějné a tam dole, v hloubi toho strašného kotle vířící vody a syčivé pěny, bude navždy spočívat nejnebezpečnější zločinec i nejpřednější zastánce zákona své generace. Mladého Švýcara se nikdy nepodařilo vypátrat; nepochybně to byl jeden z mnoha agentů, které Moriarty zaměstnával. Pokud jde o bandu, zůstane nadlouho v paměti veřejnosti, jak dokonale důkazy, jež Holmes nashromáždil, tuto organizaci usvědčily a jak těžce na ni ruka mrtvého dolehla. O jejich děsivém šéfovi vyšlo u soudu najevo jen málo podrobností, a jestliže jsem dnes musel objasnit jeho kariéru, dohnali mě k tomu jeho nekritičtí obhájci, kteří se pokoušejí očistit jeho památku útoky na nejlepšího a nejmoudřejšího člověka, jakého jsem kdy poznal.

 
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >