С той самой минуты, как Гренгуар понял, какой оборот приняло все дело, и убедился, что для главных действующих лиц этой драмы оно, несомненно, пахнет веревкой, виселицей и прочими неприятностями, он решил ни во что не вмешиваться. Бродяги же, среди которых он остался, рассудив, что в конечном счете это самое приятное общество в Париже, продолжали интересоваться судьбой цыганки. Поэт находил это вполне естественным со стороны людей, у которых, как и у нее, не было впереди ничего, кроме Шармолю либо Тортерю, и которые не уносились, подобно ему, в заоблачные выси на крыльях Пегаса. Из их разговоров он узнал, что его супруга, обвенчанная с ним по обряду разбитой кружки, нашла убежище в Соборе Парижской Богоматери, и был этому весьма рад. Но он даже и не помышлял о том, чтобы ее проведать. Порой он вспоминал о козочке, но этим все и ограничивалось. Днем он давал акробатические представления, чтобы прокормить себя, а по ночам корпел над запиской, направленной против епископа Парижского, ибо не забыл, как колеса епископских мельниц когда-то окатили его водой, и затаил на него обиду. Одновременно он составлял комментарий к великолепному произведению епископа Нойонского и Турнейского Бодри-ле-Руж. De сира petrarum [138] что вызвало у него сильнейшее влечение к архитектуре. Эта склонность вытеснила из его сердца страсть к герметике, естественным завершением которой и являлось зодчество, ибо между герметикой и зодчеством есть внутренняя связь. Гренгуар, ранее любивший идею, ныне любил внешнюю форму этой идеи.

Однажды он остановился около церкви Сен-Жермен-д'Оксеруа, у самого угла здания, которое называлось Епископской тюрьмой и стояло напротив другого, которое именовалось Королевской тюрьмой. В Епископской тюрьме была очаровательная часовня XIV столетия, заалтарная часть которой выходила на улицу. Гренгуар благоговейно рассматривал наружную скульптуру этой часовни. Он находился в состоянии того эгоистического, всепоглощающего высшего наслаждения, когда художник во всем мире видит только искусство и весь мир - в искусстве. Вдруг он почувствовал, как чья-то рука тяжело легла ему на плечо. Он обернулся. То был его бывший друг, его бывший учитель - то был архидьякон.

Он замер от изумления. Он уже давно не видел архидьякона, а отец Клод был одной из тех значительных и страстных натур, встреча с которыми всегда нарушает душевное равновесие философа-скептика.

Архидьякон несколько минут молчал, и Гренгуар мог не спеша разглядеть его. Он нашел отца Клода сильно изменившимся, бледным, как зимнее утро; глаза у отца Клода ввалились, он стал совсем седой. Первым нарушил молчание священник.

- Как ваше здоровье, мэтр Пьер? - спокойно, но холодно спросил он.

- Мое здоровье? - ответил Гренгуар. - Ни то, ни се, а впрочем, недурно! Я знаю меру всему. Помните, учитель? По словам Гиппократа, секрет вечного здоровья id est: cibi, potus, somni, uenus, omnia mode rat a sint [139].

- Значит, вас ничто не тревожит, мэтр Пьер? - снова заговорил священник, пристально глядя на Гренгуара.

- Ей-богу, нет!

- А чем вы теперь занимаетесь?

- Как видите, учитель. Рассматриваю, как вытесаны эти каменные плиты и как вырезан барельеф.

Священник усмехнулся кривой, горькой усмешкой.

- И это вас забавляет?

- Это рай! - воскликнул Гренгуар и, наклонившись над изваяниями с восторженным видом человека, демонстрирующего живых феноменов, продолжал: - Разве вы не находите, что изображение на этом барельефе выполнено с необычайным мастерством, тщательностью и терпением? Взгляните на эту колонку. Где вы найдете листья капители, над которыми искуснее и любовнее поработал бы резец? Вот три выпуклых медальона Жана Майльвена. Это еще не лучшее произведение его великого гения. Тем не менее наивность, нежность лиц, изящество поз и драпировок и то необъяснимое очарование, каким проникнуты самые его недостатки, придают этим фигуркам, быть может, даже излишнюю живость и изысканность. Вы не находите, что это очень занимательно?

- Конечно! - ответил священник.

- А если бы вы побывали внутри часовни! - продолжал поэт со свойственным ему болтливым воодушевлением. - Всюду изваяния! Их так много, точно листьев на кочане капусты! А от хоров веет таким благочестием и своеобразием, - я никогда нигде ничего подобного не видел!..

Клод прервал его:

- Значит, вы счастливы?

Гренгуар ответил с жаром:

- Клянусь честью, да! Сначала я любил женщин, потом животных. Теперь я люблю камни. Они столь же забавны, как женщины и животные, но менее вероломны.

Священник приложил руку ко лбу. Это был его обычный жест.

- Разве?

- Ну как же! - сказал Гренгуар. - Они доставляют такое наслаждение!

Взяв священника за руку, чему тот не противился, он повел его в лестничную башенку Епископской тюрьмы.

- Вот вам лестница! Каждый раз, когда я вижу ее, я счастлив. Это одна из самых простых и редкостных лестниц Парижа. Все ее ступеньки скошены снизу. Ее красота и простота заключены именно в плитах этих ступенек, имеющих около фута в ширину, вплетенных, вбитых, вогнанных, вправленных, втесанных и как бы впившихся одна в другую могучей и в то же время не лишенной изящности хваткой.

- И вы ничего не желаете?

- Нет.

- И ни о чем не сожалеете?

- Ни сожалений, ни желаний. Я устроил свою жизнь.

- То, что устраивают люди, расстраивают обстоятельства, - заметил Клод.

- Я философ школы Пиррона и во всем стараюсь соблюдать равновесие, сказал Гренгуар.

- А как вы зарабатываете на жизнь?

- Время от времени я еще сочиняю эпопеи и трагедии, но всего прибыльнее мое ремесло, которое вам известно, учитель: я ношу в зубах пирамиды из стульев.

- Грубое ремесло для философа.

- В нем опять-таки все построено на равновесии, - сказал Гренгуар. Когда человеком владеет одна мысль, он находит ее во всем.

- Мне это знакомо, - молвил архидьякон.

Помолчав немного, он продолжал:

- Тем не менее у вас довольно жалкий вид.

- Жалкий - да, но не несчастный!

В эту минуту послышался звонкий цокот копыт. Собеседники увидели в конце улицы королевских стрелков с офицером во главе, проскакавших с поднятыми вверх пиками.

- Что вы так пристально глядите на этого офицера? - спросил Гренгуар архидьякона.

- Мне кажется, я его знаю.

- А как его зовут?

- По-моему, его зовут Феб де Шатопер, - ответил архидьякон.

- Феб! Редкое имя! Есть еще другой Феб, граф де Фуа. Я знавал одну девушку, которая клялась всегда именем Феба.

- Пойдемте, - сказал священник. - Мне надо вам кое-что сказать.

Со времени появления отряда в священнике, под его маской ледяного спокойствия, стало ощущаться волнение. Он двинулся вперед. Гренгуар последовал за ним по привычке повиноваться ему; впрочем, все, кто приходил в соприкосновение с этим властным человеком, подчинялись его воле. Они молча дошли до улицы Бернардинцев, довольно пустынной. Тут отец Клод остановился.

- Что вы хотели мне сказать, учитель? - спросил Гренгуар.

- Вы не находите, - раздумчиво заговорил архидьякон, - что одежда всадников, которых мы только что видели, гораздо красивее и вашей и моей?

Гренгуар отрицательно покачал головой.

- Ей-богу, я предпочитаю мой желто-красный кафтан этой чешуе из железа и стали! Нечего сказать, удовольствие - производить на ходу такой шум, словно скобяные ряды во время землетрясения!

- И вы, Гренгуар, никогда не завидовали этим красавчикам в доспехах?

- Завидовать! Но чему же, ваше высокопреподобие? Их силе, их вооружению, их дисциплине? Философия и независимость в рубище стоят большего. Я предпочитаю быть головкой мухи, чем хвостом льва!

- Странно! - все так же задумчиво промолвил священник. - А все же нарядный мундир - очень красивая вещь.

Гренгуар, видя, что архидьякон задумался, пошел полюбоваться порталом одного из соседних домов. Вернувшись, он всплеснул руками:

- Если бы вы не были так поглощены красивыми мундирами военных, ваше высокопреподобие, то я попросил бы вас пойти взглянуть на эту дверь, сказал он. - Я всегда утверждал, что лучше входной двери дома сэра Обри нет на всем свете.

- Пьер Гренгуар! Куда вы девали цыганочку-плясунью? - спросил архидьякон.

- Эсмеральду? Как вы круто меняете тему беседы!

- Кажется, она была вашей женой?

- Да, нас повенчали разбитой кружкой на четыре года. Кстати, - добавил Гренгуар, не без лукавства глядя на архидьякона, - вы все еще помните о ней?

- А вы о ней больше не думаете?

- Изредка. У меня так много дел!.. А какая хорошенькая была у нее козочка!

- Кажется, цыганка спасла вам жизнь?

- Да, черт возьми, это правда!

- Что же с ней сталось? Что вы с ней сделали?

- Право, не знаю. Кажется, ее повесили.

- Вы думаете?

- Уверен. Когда я увидел, что дело пахнет виселицей, я вышел из игры.

- И это все, что вы знаете?

- Постойте! Мне говорили, что она укрылась в Соборе Парижской Богоматери и что там она в безопасности. Я очень этому рад, но до сих пор не могу узнать, спаслась ли козочка. Вот все, что я знаю.

- Я сообщу вам больше! - воскликнул Клод, и его голос, до сей поры тихий, неторопливый, почти глухой, вдруг сделался громким. - Она действительно нашла убежище в Соборе Богоматери, но через три дня правосудие заберет ее оттуда, и она будет повешена на Гревской площади. Уже есть постановление судебной палаты.

- Досадно! - сказал Гренгуар.

В мгновение ока к священнику вернулось его холодное спокойствие.

- А какому дьяволу, - заговорил поэт, - вздумалось добиваться ее вторичного ареста? Разве нельзя было оставить в покое суд? Кому какой ущерб от того, что несчастная девушка приютилась под арками Собора Богоматери, рядом с гнездами ласточек?

- Есть на свете такие демоны, - ответил архидьякон.

- Дело скверное, - заметил Гренгуар.

Архидьякон, помолчав, спросил:

- Итак, она спасла вам жизнь?

- Да, у моих друзей-бродяг. Еще немножко, и меня бы повесили. Теперь они жалели бы об этом.

- Вы не желаете ей помочь?

- Я бы с удовольствием ей помог, отец Клод. А вдруг я впутаюсь в скверную историю?

- Что за важность!

- Как что за важность?! Хорошо вам так рассуждать, учитель, а у меня начаты два больших сочинения.

Священник ударил себя по лбу. Несмотря на его напускное спокойствие, время от времени резкий жест выдавал его внутреннее волнение.

- Как ее спасти?

Гренгуар ответил:

- Учитель! Я скажу вам: Lpadelt, что по-турецки означает: "Бог - наша надежда".

- Как ее спасти? - повторил задумчиво Клод.

Теперь Гренгуар хлопнул себя по лбу.

- Послушайте, учитель! Я одарен воображением. Я найду выход... Что, если попросить короля о помиловании?

- Людовика Одиннадцатого? О помиловании?

- А почему бы нет?

- Поди отними кость у тигра!

Гренгуар принялся измышлять новые способы.

- Хорошо, извольте! Угодно вам, я обращусь с заявлением к повитухам о том, что девушка беременна?

Это заставило вспыхнуть впалые глаза священника.

- Беременна! Негодяй! Разве тебе что-нибудь известно?

Вид его испугал Гренгуара. Он поспешил ответить:

- О нет, только не мне! Наш брак был настоящим foris-maritagium [140]. Я тут ни при чем. Но таким образом можно добиться отсрочки.

- Безумие! Позор! Замолчи!

- Вы зря горячитесь, - проворчал Гренгуар. - Добились бы отсрочки, вреда это никому не принесло бы, а повитухи, бедные женщины, заработали бы сорок парижских денье.

Священник не слушал его.

- А между тем необходимо, чтобы она вышла оттуда! - бормотал он. Постановление вступит в силу через три дня! Но не будь даже постановления... Квазимодо! У женщин такой извращенный вкус! - Он повысил голос: Мэтр Пьер! Я все хорошо обдумал, есть только одно средство спасения.

- Какое же? Я больше не вижу ни одного.

- Слушайте, мэтр Пьер! Вспомните, что вы обязаны ей жизнью. Я откровенно изложу вам мой план. Церковь день и ночь охраняют. Оттуда выпускают лишь тех, кого видели входящими. Вы придете. Я провожу вас к ней. Вы обменяетесь с ней платьем. Она наденет ваш плащ, а вы - ее юбку.

- До сих пор все идет гладко, - заметил философ. - А дальше?

- А дальше? Она выйдет, вы останетесь. Вас, может быть, повесят, но зато она будет спасена.

Гренгуар с озабоченным видом почесал у себя за ухом.

- Такая мысль мне никогда бы не пришла в голову!

Открытое и добродушное лицо поэта внезапно омрачилось, словно веселый итальянский пейзаж, когда неожиданно набежавший порыв сердитого ветра нагоняет облака на солнце.

- Итак, Гренгуар, что вы скажете об этом плане?

- Скажу, учитель, что меня повесят не "может быть", а вне всякого сомнения.

- Это нас не касается.

- Черт возьми! - сказал Гренгуар.

- Она спасла вам жизнь. Вы только уплатите долг.

- У меня много других долгов, которых я не плачу.

- Мэтр Пьер! Это необходимо.

Архидьякон говорил повелительно.

- Послушайте, отец Клод! - заговорил оторопевший поэт. - Вы настаиваете, но вы не правы. Я не вижу, почему я должен дать себя повесить вместо другого.

- Да что вас так привязывает к жизни?

- Многое!

- Что же именно, позвольте вас спросить?

- Что именно?.. Воздух, небо, утро, вечер, сияние луны, мои добрые приятели бродяги, веселые перебранки с девками, изучение дивных архитектурных памятников Парижа, три объемистых сочинения, которые я должен написать, - одно из них направлено против епископа и его мельниц. Да мало ли что! Анаксагор говорил, что живет на свете, чтоб любоваться солнцем. И потом, я имею счастье проводить время с утра и до вечера в обществе гениального человека, то есть с самим собой, а это очень приятно.

- Пустозвон! - пробурчал архидьякон. - Скажи, однако, кто тебе сохранил эту жизнь, которую ты находишь очень приятной? Кому ты обязан тем, что дышишь воздухом, что любуешься небом, что еще имеешь возможность тешить свой птичий ум всякими бреднями и дурачествами? Где бы ты был без Эсмеральды? И ты хочешь, чтобы она умерла! Она, благодаря которой ты жив! Ты хочешь смерти этого прелестного, кроткого, пленительного создания, без которого померкнет дневной свет! Еще более божественного, чем сам господь бог! А ты, полумудрец-полубезумец, ты, черновой набросок чего-то, нечто вроде растения, воображающего, что оно движется и мыслит, ты будешь пользоваться жизнью, которую украл у нее, - жизнью, столь же бесполезной, как свеча, зажженная в полдень! Прояви немного жалости, Гренгуар! Будь в свою очередь великодушен. Она показала тебе пример.

Священник говорил с жаром. Гренгуар слушал сначала безучастно, потом растрогался, и наконец мертвенно-бледное лицо его исказилось гримасой, придавшей ему сходство с новорожденным, у которого схватил живот.

- Вы красноречивы! - проговорил он, отирая слезу. - Хорошо! Я подумаю. Ну и странная же мысль пришла вам в голову! Впрочем, - помолчав, продолжал он, - кто знает? Может быть, они меня и не повесят. Не всегда женится тот, кто обручился. Когда они меня найдут в этом убежище столь нелепо выряженным, в юбке и чепчике, быть может, они расхохочутся. А потом, если они меня даже и вздернут, ну так что же! Смерть от веревки такая же смерть, как и всякая другая, или, вернее, не похожая на всякую другую. Это смерть, достойная мудреца, который всю жизнь колебался; она - ни рыба ни мясо, подобно уму истинного скептика; это смерть, носящая на себе отпечаток пирронизма и нерешительности, занимающая середину между небом и землею и оставляющая вас висеть в воздухе. Это смерть философа, для которой я, может статься, был предназначен. Хорошо умереть так, как жил!

Священник перебил его:

- Итак, решено?

- Да и что такое смерть в конце концов? - с увлечением продолжал Гренгуар. - Неприятное мгновение, дорожная пошлина, переход из ничтожества в небытие. Некто спросил мегалополийца Керкидаса, желает ли он умереть. "Почему бы нет? - ответил тот. - За гробом я увижу великих людей: Пифагора - среди философов, Гекатея - среди историков, Гомера среди поэтов, Олимпия - среди музыкантов".

Архидьякон протянул ему руку.

- Итак, решено? Вы придете завтра.

Этот жест вернул Гренгуара к действительности.

- Э нет! - сказал он тоном человека, пробудившегося от сна. - Быть повешенным - это слишком нелепо! Не хочу!

- В таком случае прощайте! - уходя, архидьякон пробормотал сквозь зубы: "Я тебя разыщу!"

"Я не хочу, чтобы этот окаянный меня разыскал", - подумал Гренгуар и побежал вслед за Клодом.

- Послушайте, ваше высокопреподобие! Что за распри между старыми друзьями? Вы принимаете участие в этой девушке, то есть в моей жене хотел я сказать, - хорошо! Вы придумали хитроумный способ вывести ее невредимой из собора, но ваше средство чрезвычайно неприятно мне, Гренгуару. А что, если мне пришел в голову другой способ? Предупреждаю вас, что меня осенила блестящая мысль. Если я предложу вам отчаянный план, как вызволить ее из беды, не подвергая мою шею ни малейшей опасности знакомства с петлей, что вы на это скажете? Это вас удовлетворит? Так ли уж необходимо мне быть повешенным, чтобы вы остались довольны?

Священник с нетерпением рвал пуговицы своей сутаны.

- Болтун! Какой же у тебя план?

"Да, - продолжал Гренгуар, разговаривая сам с собой и приложив с глубокомысленным видом указательный палец к кончику своего носа, - именно так! Бродяги - молодцы. Цыганское племя ее любит. Они поднимутся по первому же слову. Нет ничего легче. Напасть врасплох. В суматохе ее легко будет похитить. Завтра же вечером... Они будут рады".

- Твой способ! Говори же! - встряхнув его, сказал священник.

Гренгуар величественно обернулся к нему:

- Да оставьте меня в покое! Неужели вы не видите, что я соображаю?

Он подумал еще несколько минут, а затем принялся аплодировать своей мысли, восклицая:

- Великолепно! Дело верное!

- Способ! - вне себя от ярости крикнул Клод.

Гренгуар сиял.

- Подойдите ближе, чтобы я мог вам сказать об этом на ухо. Это забавный контрудар, который всех нас выведет из затруднительного положения. Черт возьми! Согласитесь, я не дурак!

Вдруг он спохватился:

- Постойте! А козочка с нею?

- Да, черт тебя подери!

- А ее тоже повесили бы?

- Ну и что же?

- Да, они бы ее повесили. Месяц тому назад они повесили свинью. Палачу это на руку. Потом он съедает мясо. Повесить мою хорошенькую Джали! Бедный ягненочек!

- Проклятье! - воскликнул Клод. - Ты сам настоящий палач! Ну что ты изобрел, пройдоха? Щипцами, что ли, надо из тебя вытащить твой способ?

- Успокойтесь, учитель! Слушайте!

Гренгуар, наклонившись к уху архидьякона, принялся что-то шептать ему, беспокойным взглядом окидывая улицу, где, впрочем, не было ни души. Когда он кончил, Клод пожал ему руку и холодно проговорил:

- Хорошо. До завтра!

- До завтра! - проговорил Гренгуар.

Архидьякон направился в одну сторону, а он пошел в другую.

- Затея смелая, мэтр Пьер Гренгуар! - бормотал он. - Ну, ничего. Если мы люди маленькие, отсюда еще не следует, что мы боимся больших дел. Ведь притащил же Битон на своих плечах целого быка! А трясогузки, славки и каменки перелетают через океан.

--------------

138. О тесании камней (лат.)

139. Таков: в пище, в питье, во сне, в любви - во всем воздержание (лат.).

140. Фиктивным браком (лат.).