Карета ехала целый день. Она оставила Дордрехт слева, пересекла Роттердам и достигла Дельфта. К пяти часам вечера проехали, по крайней мере, двадцать лье.

Корнелиус обращался с несколькими вопросами к офицеру, служившему ему одновременно и стражей, и спутником, но, несмотря на всю осторожность этих вопросов, они, к его огорчению, оставались без ответа.

Корнелиус сожалел, что с ним не было того стражника, который так охотно говорил, -- не заставляя себя просить. Он, по всей вероятности, и на этот раз сообщил бы ему такие же приятные подробности и дал бы такие же точные объяснения, как и в первых двух случаях.

Карета ехала и ночью. На другой день, на рассвете, Корнелиус был за Лейденом, и по левую сторону его находилось Северное море, а по правую залив Гаарлема.

Три часа спустя они въехали в Гаарлем.

Корнелиус ничего не знал о том, что произошло за это время в Гаарлеме, и мы оставим его в этом неведении, пока сами события не откроют ему случившегося.

Но мы не можем таким же образом поступить и с читателем, который имеет право быть обо всем осведомленным, даже раньше нашего героя.

Мы видели, что Роза и тюльпан, как брат с сестрой или как двое сирот, были оставлены принцем Вильгельмом Оранским у председателя ван Систенса.

До самого вечера Роза не имела от штатгальтера никаких известий.

Вечером к ван Систенсу пришел офицер; он пришел пригласить Розу от имени его высочества в городскую ратушу. Там ее провели в зал совещаний, где она застала принца, который что-то писал.

Принц был один. У его ног лежала большая фрисландская борзая. Верное животное так пристально смотрело на него, словно пыталось сделать то, чего не смог еще сделать ни один человек: прочесть мысли своего господина.

Вильгельм продолжал еще некоторое время писать, потом поднял глаза и увидел Розу, стоявшую в дверях.

-- Подойдите, мадемуазель, -- сказал он, не переставая писать.

Роза сделала несколько шагов по направлению к столу.

-- Монсеньер, -- сказала она, остановившись.

-- Хорошо, садитесь.

Роза подчинилась, так как принц смотрел на нее. Но, как только он опустил глаза на бумагу, она смущенно поднялась с места. Принц кончал свое письмо. В это время собака подошла к Розе и стала ее ласково обнюхивать.

-- А, -- сказал Вильгельм своей собаке, -- сейчас видно, что это твоя землячка; ты узнал ее.

Затем он обратился к Розе, устремив на нее испытующий, задумчивый взгляд.

-- Послушай, дочь моя, -- сказал он.

Принцу было не больше двадцати трех лет, а Розе восемнадцать или двадцать; он вернее мог бы сказать: "сестра моя".

-- Дочь моя, -- сказал он тем странно строгим тоном, от которого цепенели все встречавшиеся с ним, -- мы сейчас наедине, давай поговорим.

Роза задрожала всем телом, несмотря на то, что у принца был очень благожелательный вид.

-- Монсеньер... -- пролепетала она.

-- У вас отец в Левештейне?

-- Да, монсеньер.

-- Вы его не любите?

-- Я не люблю его, монсеньер, по крайней мере, так, как дочь должна бы любить своего отца.

-- Не хорошо, дочь моя, не любить своего отца, но хорошо говорить правду своему принцу.

Роза опустила глаза.

-- А за что вы не любите вашего отца?

-- Мой отец очень злой человек.

-- В чем же он проявляет свою злость?

-- Мой отец дурно обращается с заключенными.

-- Со всеми?

-- Со всеми.

-- Но можете вы его упрекнуть в том, что он особенно дурно обращается с одним из них?

-- Мой отец особенно дурно обращается с господином ван Берле, который...

-- Который ваш возлюбленный?

Роза отступила на один шаг.

-- Которого я люблю, монсеньер, -- гордо ответила она.

-- Давно уже? -- спросил принц.

-- С того дня, как я его увидела.

-- А когда вы его увидели?

-- На другой день после ужасной смерти великого пенсионария Яна и его брата Корнеля.

Принц сжал губы, нахмурил лоб и опустил веки, чтобы на миг спрятать свои глаза. Через секунду молчания он продолжал:

-- Но какой смысл вам любить человека, который обречен на вечное заключение и смерть в тюрьме?

-- А тот смысл, монсеньер, что если он обречен всю свою жизнь провести в тюрьме и там же умереть, я смогу облегчить ему там и жизнь и смерть.

-- А вы согласились бы быть женой заключенного?

-- Я была бы самым гордым и счастливым существом в мире, если бы я была женой ван Берле, но...

-- Но что?

-- Я не решаюсь сказать, монсеньер.

-- В вашем тоне слышится надежда; на что вы надеетесь?

Она подняла свои ясные глаза, такие умные и проницательные, и всколыхнула милосердие, спавшее мертвым сном в самой глубине этого темного сердца.

-- А я понял.

Роза улыбнулась, сложив умоляюще руки.

-- Вы надеетесь на меня? -- сказал принц.

-- Да, монсеньер.

-- А!

Принц запечатал письмо, которое он только что написал, и позвал одного из офицеров.

-- Господин ван Декен, -- сказал он, -- свезите в Левештейн вот это послание. Вы прочтете распоряжение, которое я даю коменданту, и выполните все, что касается вас лично.

Офицер поклонился, и вскоре под гулкими сводами ратуши раздался лошадиный топот.

-- Дочь моя, -- сказал принц, -- в воскресенье будет праздник тюльпана; воскресенье -- послезавтра. Вот вам пятьсот флоринов, нарядитесь на эти деньги, так как я хочу, чтобы этот день был для вас большим праздником.

-- А в каком наряде ваше высочество желает меня видеть? -- прошептала Роза.

-- Оденьтесь в костюм фрисландской невесты, -- сказал Вильгельм, -- он будет вам очень к лицу.