Read synchronized with  English  German 
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

В то время как Лори и Эми совершали супружеские прогулки по мягким коврам, пока приводили в порядок свой дом и строили планы относительно счастливого будущего, мистер Баэр и Джо наслаждались прогулками другого сорта, по грязным дорогам и мокрым полям.

"Я всегда хожу на прогулку ближе к вечеру, и с какой стати я должна отказываться от этого только потому, что часто встречаю профессора по дороге?" - сказала себе Джо после двух или трех случайных встреч. Хотя к дому Мег вели две разные дорожки, какую бы Джо ни выбрала, она обязательно встречала его. Он всегда шел быстро и, похоже, никогда не видел ее, пока не подходил довольно близко, а тогда имел такой вид, словно без очков не мог узнать приближающуюся леди. А затем, если она шла к Мег, ему тоже нужно было отнести кое-что в подарок малышам; если она направлялась домой, то оказывалось, что он просто вышел прогуляться к реке и как раз собирался зайти к ним, если, разумеется, не надоел еще им своими частыми визитами.

В таких обстоятельствах что оставалось Джо, как не приветствовать его вежливо и пригласить зайти? Если она устала от его визитов, то скрывала свое утомление с безупречным мастерством и заботилась о том, чтобы к ужину был кофе, "так как Фридрих - я хочу сказать, мистер Баэр - не любит чай".

Ко второй неделе все отлично знали, что происходит, однако все старались делать вид, будто совершенно не замечают, как изменилось лицо Джо. Они никогда не спрашивали, почему она поет за работой, делает заново высокую прическу три раза в день и возвращается такая сияющая с вечерней прогулки; и никто, казалось, не имел ни малейшего подозрения, что профессор Баэр, в то время когда беседует с отцом, дает дочери уроки любви.

Джо не могла даже отдать свое сердце приличным образом, но сурово старалась погасить свои чувства, а не справившись с этой задачей, вела довольно беспокойную жизнь. Она боялась, что над ней будут смеяться из-за этой капитуляции после ее многочисленных и страстных деклараций независимости. Особенный страх вызывал у нее Лори; но благодаря новому руководителю он вел себя с похвальной пристойностью, никогда не называл мистера Баэра "славным малым" на публике, никогда не намекал, даже отдаленно, на перемены во внешности Джо и не выражал ни малейшего удивления по тому поводу, что видит шляпу профессора на столе в передней Марчей каждый день. Но он бурно радовался в узком кругу и с нетерпением ожидал того времени, когда сможет подарить Джо дощечку с изображением медведя и зазубренного жезла в качестве подходящего гербового щита.

В течение двух недель профессор приходил с постоянством влюбленного; затем он исчез на целых три дня и не подавал никаких признаков жизни - поведение, заставившее всех стать очень серьезными, а Джо сначала задумчивой, а потом - увы, к сожалению для романа - очень сердитой.

"Раздражен, полагаю, и уехал домой так же неожиданно, как и приехал. Мне, разумеется, совершенно безразлично, но, я думаю, ему следовало бы прийти и попрощаться с нами как джентльмену", - сказала она себе, бросив безнадежный взгляд на калитку, когда одевалась, чтобы выйти на свою обычную прогулку в один пасмурный день.

- Тебе лучше взять твой маленький зонтик, дорогая; похоже, будет дождь, - сказала ей мать, заметив, что на ней ее новая шляпка, но не намекая на это обстоятельство.

- Хорошо, мама. Тебе нужно что-нибудь в городе? Я хочу забежать в магазин и купить бумаги, - ответила Джо, завязывая бант под подбородком перед зеркалом - предлог, чтобы не смотреть на мать.

- Да, мне нужен кусок диагоналевой "силезии" , набор игл номер девять и два ярда узкой бледно-лиловой ленты. Ты надела осенние ботинки и что-нибудь теплое под плащ?

- Думаю, что да, - отвечала Джо рассеянно.

- Если случайно встретишь по дороге мистера Баэра, приведи его к чаю. Я очень хочу видеть этого милого человека, - добавила миссис Марч.

Джо слышала это, но в ответ только поцеловала мать и ушла торопливо, думая с теплотой и благодарностью, несмотря на свои сердечные страдания: "Как она добра ко мне! И что только делают те девушки, у которых нет матери, чтобы помочь им в трудное время?"

Галантерейных магазинов не было в той части города, где располагались бухгалтерские конторы, банки и оптовые склады и где по большей части собираются джентльмены; но Джо оказалась там прежде, чем выполнила хоть одно поручение, слоняясь без дела, словно кого-то ожидая, разглядывая с в высшей степени неженским интересом инструменты в одной витрине и образцы шерсти в другой, спотыкаясь о бочки, чуть не попадая под спускаемые тюки и бесцеремонно отталкиваемая занятыми мужчинами, которые смотрели так, будто хотели сказать: "Какого черта она здесь делает?" Капля дождя, упавшая на щеку, вернула ее мысли от обманутых надежд к испорченным лентам; так как капли продолжали падать и, будучи женщиной, так же как и влюбленной, она почувствовала, что, если слишком поздно спасать свое сердце, можно еще спасти шляпку. Теперь она вспомнила о маленьком зонтике, который забыла взять, когда спешила уйти, но сожаления были бесполезны, и ничего не оставалось, как одолжить зонтик или промокнуть. Она взглянула вверх на хмурое небо, вниз на красный бант, уже испещренный темными точками, вперед на слякотную улицу, назад - один долгий взгляд - на некий закопченный склад с вывеской "Хоффман, Шварц и К°" над дверью и сказала себе со строгой укоризной:

- Так мне и надо!

С какой стати я надела все свои лучшие вещи и отправилась бродить здесь в надежде встретить профессора? Джо, мне стыдно за тебя! Нет, ты не пойдешь туда, чтобы одолжить зонтик у друзей профессора или расспросить их, где сам профессор. Ты потащишься под дождем и выполнишь все поручения; и если ты простудишься насмерть или испортишь свою шляпку, то это не более чем то, чего ты заслуживаешь. Вот так!

С этими словами она так стремительно бросилась переходить улицу, что едва избежала верной гибели, увернувшись от проезжавшего фургона и бросившись в объятия величественного старого джентльмена, который сказал: "Прошу прощения, мэм" - со смертельно оскорбленным видом. Несколько обескураженная, Джо выпрямилась, прикрыла носовым платком драгоценные ленты и, оставив искушение позади, поспешила дальше, ощущая все большую сырость и слыша все больше звуков сталкивающихся зонтов над головой. То обстоятельство, что один из них, синий и довольно потрепанный, постоянно находится над ее незащищенной шляпкой, привлекло ее внимание, и, подняв глаза, она увидела, что вниз на нее смотрит мистер Баэр.

- Я, кажется, знаком с этой решительной леди, которая проходит так смело под самым носом у множества лошадей и так быстро через большую слякоть. Что вы делаете здесь, мой друг?

- Я делаю покупки.

Мистер Баэр улыбнулся, переводя взгляд с кожевенной фабрики на контору по оптовой торговле шкурами и кожей, но лишь сказал вежливо:

- У вас нет зонтика. Могу я пойти с вами и донести ваши покупки?

- Да, спасибо.

Щеки Джо были такими же красными, как ее лента, и она спрашивала себя, что он о ней думает. Но через минуту ей уже было все равно, и она обнаружила, что шагает под руку со своим профессором, чувствуя себя так, словно солнце брызнуло вдруг с непривычной яркостью, и сознавая лишь, что все снова встало на свои места, а по лужам шлепает совершенно счастливая женщина.

- Мы думали, что вы уехали, - сказала Джо поспешно, так как знала, что он смотрит на нее. Поля ее шляпки были не настолько велики, чтобы спрятать ее лицо, и она боялась, что он может счесть написанную на этом лице радость нескромной.

- Вы думали, что я могу уехать, не попрощавшись с теми, кто был так замечательно добр ко мне? - спросил он с таким упреком, что она, чувствуя себя так, будто оскорбила его своим предположением, ответила с жаром:

- Нет, я не думала; я знала, что у вас дела и вы заняты, но нам вас не хватало - папе и маме особенно.

- А вам?

- Я всегда рада видеть вас, сэр.

В стремлении заставить голос звучать совершенно спокойно Джо сделала свой тон довольно холодным, а ледяное односложное слово в конце предложения, казалось, остудило профессора, так как улыбка исчезла с его лица и он сказал серьезно:

- Я благодарю вас и зайду еще один раз перед отъездом.

- Значит, вы все-таки уезжаете?

- У меня больше нет дел здесь; все закончено.

- Успешно, надеюсь? - спросила Джо, так как в его коротких ответах звучала горечь разочарования.

- Думаю, да, так как у меня появилась возможность, которая позволит заработать на хлеб себе и оказать большую поддержку моим Junglings .

- Расскажите мне! Пожалуйста! Я хочу знать все о... о мальчиках, - сказала Джо горячо.

- Очень любезно с вашей стороны; я охотно расскажу вам. Мои друзья нашли мне место в университете, где я буду преподавать, как делал это в Германии, и зарабатывать достаточно, чтобы вывести в люди Франца и Эмиля. Я должен быть благодарен за это, не так ли?

- Конечно. Как это будет замечательно, что вы будете заниматься любимым делом, а мы сможем часто вас видеть, и ваших мальчиков! - воскликнула Джо, цепляясь за мальчиков, как за предлог для радости, которую не могла скрыть.

- Да, но боюсь, мы не сможем видеться часто: мне предлагают это место на Западе.

- Так далеко! - И Джо бросила свои юбки на произвол судьбы, словно теперь уже не имело значения, что будет с ее подолом и с ней самой.

Мистер Баэр умел читать на нескольких языках, но он еще не научился читать сердца женщин. Он льстил себя надеждой, что знает Джо довольно хорошо, и потому был весьма удивлен быстрыми и противоречивыми переменами в ее голосе, лице, манерах, которые она продемонстрировала ему в тот день, поскольку ее настроение за эти полчаса изменилось раз пять. Когда она встретила его, то, казалось, была удивлена, хотя было невозможно не заподозрить, что она пришла в город исключительно с этой целью. Когда он предложил ей взять его под руку, она сделал это со взглядом, который привел его в восторг; но, когда он спросил, скучала ли она о нем, она дала такой холодный, формальный ответ, что его охватило отчаяние. Узнав о его удаче, она чуть не захлопала в ладоши; неужели она обрадовалась за мальчиков? Затем, услышав, куда ему предстоит ехать, она сказала: "Так далеко!" - с таким отчаянием в голосе, что вознесла его на вершину надежды; но в следующую минуту она свергла его оттуда, заметив с очень сосредоточенным видом:

- Мне сюда. Вы зайдете со мной? Это недолго.

Джо в известной мере гордилась своим умением делать покупки и особенно желала поразить своего спутника аккуратностью и быстротой в этом деле. Но по причине возбуждения, в котором она находилась, все пошло плохо: она опрокинула поднос с иглами, вспомнила, что "силезия" должна быть "диагоналевой", только после того, как ткань была отрезана, неправильно дала мелочь и покрыла себя позором, спросив бледно-лиловую ленту в отделе ситцев. Мистер Баэр стоял поблизости, наблюдая, как она краснеет и натыкается на прилавки, и, пока он смотрел, его собственное смущение стало проходить, так как он начинал понимать, что в некоторых случаях поведение женщин, как сны, нужно толковать наоборот.

Когда они вышли, он сунул сверток под мышку с более веселым выражением и шлепал по лужам так, будто ему все это в целом, пожалуй, нравится.

- Не купить ли нам что-нибудь для малышей и не устроить ли прощальный пир, раз я иду в последний раз в ваш такой приятный дом? - спросил он, останавливаясь перед витриной, заполненной фруктами и цветами.

- Что же мы купим? - сказала Джо, не обращая внимания на вторую часть его фразы и с притворным восхищением принюхиваясь к разнообразным запахам, встретившим их, когда они вошли в магазин.

- Можно им апельсины и инжир? - спросил мистер Баэр с отеческим видом.

- Они едят их, когда им дают.

- Вы любите орехи?

- Как белка.

- Гамбургский виноград; это будет как если бы мы выпили за Vaterland .

Джо неодобрительно взглянула на такую расточительность и спросила, почему бы ему не купить корзину фиников, бочонок изюма и мешок миндаля - и покончить с этим делом. Тогда мистер Баэр извлек из кармана собственный кошелек, и они завершили свое пребывание в магазине, купив несколько фунтов винограда, горшочек с розовыми маргаритками и изрядную, если рассматривать ее с точки зрения какого-нибудь демиджона, баночку меда. Затем, растянув свои карманы этими неудобной формы свертками и дав Джо нести цветы, он раскрыл старый зонт, и они продолжили свое путешествие.

- Мисс Марч, я хочу попросить вас о большом одолжении, - начал профессор, после того как они проследовали по мокрой дороге примерно с полквартала.

- Да, сэр. - И сердце Джо забилось так сильно, что она испугалась, как бы он не услышал.

- Я осмеливаюсь просить об этом, несмотря на дождь, потому что у меня остается мало времени до отъезда.

- Да, сэр. - И Джо так судорожно сжала горшочек с цветами, что чуть не раздавила его.

- Я хотел бы купить платьице для Тины, но я слишком бестолков для этого. Не будете ли вы добры помочь мне советом?

- Да, сэр. - И Джо почувствовала себя такой спокойной и холодной, как если бы вступила в холодильный ящик.

- Может быть, еще и шаль для матери Тины, она такая бедная и больная, и с мужем у нее столько забот. Да, да, толстая, теплая шаль будет хорошим подарком маленькой маме и понравится ей.

- Я с удовольствием помогу вам, мистер Баэр... - "Я слишком спешу, а он становится все милее с каждой минутой", - добавила Джо про себя; затем, мысленно себя встряхнув, она приступила к делу с энергией, которую было приятно видеть.

Мистер Баэр предоставил все ей, и она выбрала красивое платье для Тины, а затем попросила показать шали. Продавец, сам женатый человек, соизволил проявить интерес к этой паре, очевидно делавшей покупки для себя и своих детей.

- Ваша супруга, вероятно, предпочтет вот эту: превосходное качество, самый подходящий цвет, довольно скромная и элегантная, - сказал он, встряхнув и развернув серую шерстяную шаль и набрасывая ее на плечи Джо.

- Вас такая устраивает, мистер Баэр? - спросила она, поворачиваясь к нему спиной, радуясь возможности спрятать лицо.

- Отлично, мы ее возьмем, - ответил профессор, улыбаясь про себя, пока платил за шаль, в то время как Джо продолжала обследовать прилавки с видом завсегдатая распродаж.

- Теперь мы пойдем домой? - спросил он так, как будто ему было очень приятно произносить эти слова.

- Да, уже поздно, и я так устала. - Голос Джо звучал жалобнее, чем она могла предположить. Теперь казалось, что солнце исчезло так же неожиданно, как появилось, мир снова становился грязным и печальным, и в первый раз она заметила, что ноги у нее замерзли, голова раскалывается, а ее сердце холоднее первых и боль в нем тяжелее, чем в последней. Мистер Баэр уезжал, она была для него только другом, все это оказалось ошибкой, и чем скорее все кончится, тем лучше. С такими мыслями она так неосторожно замахала приближающемуся омнибусу, что маргаритки вылетели из горшочка и изрядно помялись.

- Это не наш омнибус, - сказал профессор, помахав вознице, чтобы ехал дальше, и останавливаясь, чтобы поднять пострадавшие цветочки.

- Прошу прощения; я не разглядела название. Ничего, я могу и пешком. Я привыкла топать по грязи, - ответила Джо, с трудом моргая, так как она скорее умерла бы, чем открыто вытерла глаза.

Мистер Баэр заметил капли на ее щеках, хотя она отвернула голову; это зрелище, кажется, очень тронуло его, потому что, неожиданно наклонившись, он спросил тоном, который означал многое:

- Душа моя, почему вы плачете?

Не будь Джо столь неопытной в такого рода делах, она сказала бы, что не плачет, что у нее насморк, или придумала еще какую-нибудь женскую отговорку, приличествующую случаю; вместо этого сия недостойная особа ответила с неудержимым всхлипыванием:

- Потому что вы уезжаете.

- Ах, mein Gott, как это хорошо! - воскликнул мистер Баэр, пытаясь хлопнуть в ладоши, невзирая на зонтик в одной руке и свертки в другой. - Джо, у меня нет ничего, кроме большой любви, чтобы предложить вам; я приехал, чтобы узнать, нужна ли она вам, и я хотел убедиться, что я для вас больше, чем друг. Это так? Найдется в вашем сердце место для старого Фрица? - сказал он, все на одном дыхании.

- О да! - сказала Джо; и он был вполне удовлетворен, так как она обхватила обеими руками его руку и смотрела на него с выражением, которое ясно говорило о том, как счастлива будет она пройти по жизни рядом с ним, пусть даже у нее не будет лучшего убежища, чем этот старый зонт, лишь бы он нес его.

Это было несомненно сватовство в трудных условиях, поскольку даже если бы мистер Баэр хотел встать на колени, он не мог сделать этого по причине грязи; так же не мог он предложить Джо руку кроме как фигурально, так как обе были заняты; еще менее мог он позволить себе проявление нежных чувств прямо на улице, хотя был близок к этому; так что единственный способ, каким он мог выразить свой восторг, было смотреть на нее с выражением, которое делало его лицо до такой степени сияющим, что, казалось, маленькие радуги появились в каплях, блестевших в его бороде. Если бы он не любил Джо так сильно, не думаю, что он мог бы влюбиться в нее в этот момент, так как она выглядела далеко не привлекательно - юбки в плачевном состоянии, ботинки забрызганы по щиколотку, а шляпка окончательно испорчена. К счастью, мистер Баэр считал ее самой красивой женщиной на свете, а она нашла его еще больше похожим на Юпитера в тот момент, хотя поля его шляпы совершенно повисли и с них ему на плечи стекали струйки воды (так как он старался держать зонтик над Джо), а каждый палец на его перчатках нуждался в починке.

Прохожие, вероятно, сочли их парой неопасных сумасшедших, так как они совершенно забыли, что хотели сесть в омнибус, и шли неторопливо, не замечая сгущающихся сумерек и тумана. И мало заботило их, что подумают другие, так как они переживали тот счастливый час, который редко приходит больше чем один раз в любой жизни, волшебный миг, который дает молодость старому, красоту невзрачному, богатство бедному, а человеческим сердцам - представление о рае. У профессора был такой вид, словно он завоевал королевство и мир больше ничего не может предложить ему по части блаженства, в то время как Джо шагала рядом с ним, чувствуя себя так, словно ее место всегда было здесь, и удивляясь, как могла она когда-либо выбирать любую иную судьбу. Конечно, именно она заговорила первой - внятно, я хочу сказать, так как эмоциональные восклицания, последовавшие за ее пылким "О да!" не были ни связными, ни заслуживающими того, чтобы их описывать.

- Фридрих, почему вы не...

- Ах, Боже мой, она называет меня по имени, как никто не называл с тех пор, как умерла Минна! - воскликнул профессор, останавливаясь в луже и глядя на нее благодарно и с восторгом.

- Я всегда называла вас так про себя; но я не буду, если вам не нравится.

- Не нравится? Это слаще для меня, чем я могу выразить. Говори мне так же "ты", и я буду думать, что ваш язык почти столь же красив, как и мой .

- Но не звучит ли это "ты" немного сентиментально? - спросила Джо, втайне думая, что это прелестное слово.

- Сентиментально? Да. Слава Богу, мы, немцы, верим в сентиментальность и благодаря ей сохраняем нашу молодость. Ваше английское "вы" такое холодное, говори "ты", душа моя, это так много значит для меня, - просил мистер Баэр, скорее как романтичный студент, чем как серьезный профессор.

- Ну, тогда, почему ты не сказал мне все это раньше? - спросила Джо застенчиво.

- Сейчас я должен открыть тебе все мое сердце, и я с радостью сделаю это, потому что ты должна будешь заботиться о нем потом. Так вот, послушай, моя Джо, - ах, какое милое, забавное маленькое имя! Я хотел сказать кое-что в тот день, когда я сказал "до свидания" в Нью-Йорке, но я думал, что красивый друг помолвлен с тобой, и поэтому я не сказал. Ты сказала бы "да" тогда, если бы я заговорил?

- Не знаю. Боюсь, что нет, тогда у меня вообще не было сердца.

- Фу! Я не верю в это. Оно спало, пока прекрасный принц не пришел через лес и не разбудил его. Ах, конечно, "Die erste Liebe ist die beste" , но на это мне не следовало надеяться.

- Да, первая любовь - самая лучшая, так что будь доволен. У меня не было другой. Тедди был всего лишь мальчиком и скоро покончил со своим маленьким увлечением, - ответила Джо, горя желанием исправить ошибку профессора.

- Хорошо! Тогда я буду спокоен и счастлив и буду уверен, что ты отдала мне все. Я ждал так долго, я становлюсь себялюбив, как ты скоро заметишь, госпожа профессорша.

- Мне это нравится! - воскликнула Джо, в восторге от своего нового имени. - Теперь скажи, что же привело тебя сюда наконец тогда, когда я больше всего хотела тебя увидеть?

- Вот это. - И мистер Баэр вынул из кармана жилета затертый газетный листок.

Джо развернула его и была очень смущена, так как там оказалось ее собственное стихотворение, которое она отправила в газету, платившую за стихи, чем и объяснялось, что она послала туда свое произведение для пробы.

- Как это могло привести тебя сюда? - спросила она с недоумением.

- Я нашел это случайно; я узнал, что оно твое, по именам в нем и инициалам вместо подписи, и в нем были строчки, которые, кажется, звали меня. Прочитай и найди их; я послежу, чтобы ты не зашла в лужу.

Джо повиновалась и принялась торопливо просматривать строфы, которым дала название

НА ЧЕРДАКЕ Четыре ящичка резны., все в ряд, Темныот времени и пыли, Опять к себе мой приковали взгляд, Они хранят четыре были.

Немало лет прошло уж с той поры, Как здесь на стол их водрузили И в них четыре маленьких сестры Свои реликвии сложили.

И каждый день дождливый на чердак Ватага радостная мчалась, И то был для домашних, верный знак. Что там веселье начиналось.

Какой был здесь фантазии полет! И не было игры чудесней, Чем угадать, о чем поет Им летний дождик в тихой песне.

"Мег" выведено твердою рукой На крышке гладкой и блестящей. Как все под ней красиво и какой Царит порядок настоящий!

Вот вехи жизни, что скромна, тиха: Родителей, сестер подарки, Наряд для бала, письма жениха И башмачок ребенка яркий.

Игрушки свой не отслужили век. Они унесены отсюда, И в них уже играют дети Мег, Хотя своих игрушек груда.

Мать, к детям засыпающим подсев, Поет мотив, что нет прелестней, И колыбельной повторит напев Им летний дождик в тихой песне.

"Джо" - три кривые буквы второпях Хозяйка вывела небрежно, Царапины и пятна - просто страх! - Вид крышки портят безнадежно.

Не чувствуешь заботливой руки - В невероятном беспорядке Игрушки, рукописи, дневники, Газеты, школьные тетрадки.

Литературной юности грехи, Во всех здесь жанрах есть созданья, О грусти Джо расскажут лишь стихи: В них о большой любви мечтанья.

"Достойна будь любви - придет любовь." Нет этих слов для слуха лестней, Их повторит пусть нежно вновь и вновь Ей летний дождик в тихой песне.

О Бесс! На твой автограф дорогой Смотрю - и взор туманят слезы. Не знали долго мы, что со святой Делили наши детства грезы.

Ее уж нет - но помнят все о ней, И принесли родные руки Сюда реликвии последних дней В тоске и горечи разлуки.

Шаль, колокольчик - звал нечасто он. Чтоб лишней не задать работы, А рядом словно детства сладкий сон - Шитье, вязанье, куклы, ноты.

И гимнов тех слова, что пела Бесс - Любви небесной светлый вестник, - Пусть принесет как чудо из чудес Нам летний дождик в тихой песне.

А вот и явью ставшая мечта - Вдевает рыцарь ногу в стремя И ярче звезд с пурпурного щита Нам золотом сияет "Эми".

Уставшие от балов башмачки, Перчатки, веера и ленты, Колечки и иные пустячки, В стихах и прозе комплименты.

Не состоялся новый Рафаэль - Но здесь фантазии капризы: Из гипса статуэтка, акварель, Пером рисунки и эскизы.

И к Эми юный рыцарь прискакал - Уж в жизни, - это интересней, И свадебный пусть пропоет хорал Ей летний дождик в тиной песне.

Все в ряд четыре ящичка резных - Все сестры вырасти успели, Печаль и радость научили их Любви, труду, стремленью к цели.

Пусть друг от друга мы теперь вдали - Любви бессмертной сила может Тех даже, что от нас навек ушли, Нам сделать ближе и дороже.

Когда же дням земным придет конец. То эти были дорогие Раскроет и увидит в них Отец Дела и помыслы благие,

В сиянье солнца души воспарят, В них радость вечная воскреснет, И не нарушит струн счастливый лад Своею дождик тихой песней.

- Это очень слабые стихи, но все это я чувствовала, когда писала их. В тот день мне было очень одиноко, и я хорошенько выплакалась на мешке с лоскутками. Я никогда не думала, что оно попадет туда, где будет разглашать секреты, - сказала Джо, разорвав листок, которым профессор так дорожил.

- Пусть пропадет, оно исполнило свой долг, и у меня будет другое, когда я прочитаю всю коричневую книжку, где она хранит свои маленькие секреты, - сказал мистер Баэр, с улыбкой глядя, как ветер уносит обрывки. - Да, - добавил он серьезно, - я прочитал это и подумал: у нее горе, она одинока, она хотела бы найти утешение в настоящей любви. Мое сердце полно любви, любви к ней. Не пойти ли мне, чтобы сказать: если это не слишком жалкая вещь, чтобы отдать ее за то, что я надеюсь получить, возьми ее во имя Бога?

- Итак, ты приехал, чтобы узнать, что она "не слишком жалкая", а та самая, единственная драгоценность, которая мне нужна, - прошептала Джо.

- Сначала я не имел смелости так думать, хотя ты была божественно добра, когда встретила меня. Но скоро я начал надеяться, и тогда я сказал: она будет моя, даже если это будет стоить мне жизни. И она будет моя! - воскликнул мистер Баэр, с вызовом вскинув голову, словно подступающая к ним стена тумана и была преградой, которую ему предстояло преодолеть или доблестно разрушить.

Джо подумала, что это великолепно, и решила быть достойной своего рыцаря, хоть он и не прискакал к ней на гордом скакуне и в пышном наряде.

- Почему ты так долго не заходил к нам? - спросила она через минуту. Было так приятно задавать такие доверительные вопросы и получать чудесные ответы, что она не могла молчать.

- Это было нелегко, но я не мог решиться увести тебя из такого счастливого дома, пока у меня не будет надежды дать тебе другой - после долгого ожидания, возможно, и упорной работы. Как мог я просить тебя отказаться от столь многого ради бедного старого человека, как я, у которого нет богатства, а есть лишь немного учености?

- Я рада, что ты беден; я не вынесла бы богатого мужа, - сказала Джо решительно и добавила мягче: - Не бойся бедности. Я знакома с ней достаточно давно, чтобы не бояться ее и быть счастливой, работая для тех, кого я люблю; и не называй себя старым: сорок - это расцвет жизни. Я не смогла бы не полюбить тебя, даже если бы тебе было семьдесят!

Профессор был так тронут этим, что охотно достал бы платок, если бы мог добраться до него, но, так как он не мог, Джо вытерла ему глаза своим и сказала, смеясь и отбирая у него пару свертков:

- Может быть, я и решительная, но никто не скажет, что сейчас я не в своей стихии, так как особое предназначение женщины, как полагают, осушать слезы и нести ношу. Я собираюсь внести свою долю, Фридрих, и помочь заработать на дом. Примирись с этой мыслью, или я никуда не пойду, - добавила она решительно, так как он попытался отобрать у нее свой груз.

- Посмотрим. У тебя хватит терпения долго ждать, Джо? Я должен уехать и трудиться один. Сначала я должен помочь моим мальчикам, потому что, даже ради тебя, я не могу нарушить слово, которое дал Минне. Ты можешь простить мне это и быть счастлива, пока мы будем ждать и надеяться?

- Да, я знаю, что могу, потому что мы любим друг друга, и это помогает легко перенести все остальное. У меня тоже есть мой долг и моя работа. Я не могла бы веселиться, если бы пренебрегла ими даже ради тебя, так что нет ни спешки, ни нетерпения. Ты будешь выполнять то, что полагается тебе, на Западе, а я могу делать свою долю работы здесь, и оба будем счастливы, надеясь на лучшее и оставляя будущее на волю Бога.

- Ах! Ты даешь мне такую надежду и смелость, а я не могу ничего дать тебе взамен, кроме переполненного сердца и этих пустых рук! - воскликнул профессор, совершенно побежденный.

Джо так никогда и не научилась вести себя прилично, и, когда он сказал это, стоя рядом с ней на ступенях крыльца, она просто вложила обе руки в его ладони, шепнула нежно: "Теперь не пустые" - и, склонившись, поцеловала своего Фридриха под зонтом. Это было ужасно, но она сделала бы это, даже если бы мокрые воробьи, стайкой сидевшие на изгороди, были человеческими существами, так как она зашла и в самом деле очень далеко и не думала ни о чем, кроме своего собственного счастья. И хотя эта минута пришла к ним в очень прозаичной обстановке, она была главной в жизни каждого из них - та минута, когда, повернувшись от сумрака, дождя и одиночества к ожидавшему их домашнему свету, теплу и покою, с радостным: "Добро пожаловать домой!" - Джо ввела своего любимого в дом и закрыла дверь.