Read synchronized with  English  German 
Маленькие женщины.  Луиза Мэй Олкотт
Глава 38. Сдана в архив
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

Во Франции молодые девушки ведут скучную жизнь, пока не выйдут замуж, а уж тогда "vive la liberte!" становится их девизом. В Америке, как всем известно, девушки рано подписывают "декларацию независимости" и наслаждаются своей свободой с республиканским пылом, но юные матроны обычно отрекаются от престола с появлением первого наследника и отправляются в уединение, почти столь же строгое, как французский монастырь, хотя далеко не такое спокойное. Нравится им это или нет, они фактически списаны в архив, как только свадебные волнения позади, и большинство из них могли бы воскликнуть, как воскликнула на днях одна очень красивая молодая женщина: "Я все так же хороша собой, но никто не обращает на меня внимания, потому что я замужем!"

Не будучи ни красавицей, ни светской леди, Мег не испытывала подобных огорчений, пока ее малышам не исполнился год. В ее маленьком мире господствовали простые нравы, и она чувствовала, что ее любят и ею восхищаются еще больше, чем прежде.

Так как она была женственной маленькой женщиной, ее материнский инстинкт оказался очень сильным, и она была совершенно поглощена своими детьми - до полного забвения всех и всего остального. День и ночь она лелеяла их с неутомимой заботливостью, оставляя Джона на милость наемной кухарки. Как человек домашний, Джон явно страдал без внимания жены, к которому успел привыкнуть, но он очень любил своих малышей и потому охотно отказался на время от собственных удобств, полагая с типично мужским невежеством, что покой и порядок скоро будут восстановлены. Но прошло несколько месяцев, а не было и признаков возврата семейной гармонии: Мег казалась измотанной и нервной, дети поглощали все ее время до минуты, дом был брошен, а Китти, кухарка-ирландка, которая принимала жизнь "леххо", держала хозяина впроголодь. Когда он выходил утром из дома, его приводили в замешательство многочисленными поручениями мамы-пленницы; когда он возвращался вечером, горячо желая обнять семью, его порыв гасили возгласом: "Тише! Они только что уснули, а весь день плакали". Если он предлагал небольшое развлечение дома - "Нет, это беспокойно для маленьких". Если он намекал на лекцию или концерт, ему отвечали полным упрека взглядом и решительным: "Бросить детей ради собственного удовольствия - никогда!" Его сон нарушался младенческим плачем и видениями призрачной фигуры, бесшумно шагающей взад и вперед в бессонные ночные часы; его еда прерывалась частыми отлетами председательствующего за столом гения, который покидал его, полуобслуженного, если из гнездышка наверху слышалось сдавленное чириканье; а когда он читал по вечерам газету, колика Деми включалась в перечень судов торгового флота, а падение Дейзи влияло на цену биржевых акций, поскольку миссис Брук интересовали лишь домашние новости.

Бедный мужчина чувствовал себя очень неудобно, ибо дети лишили его жены, весь дом стал одной большой детской, а вечное "Тсс!" заставляло его чувствовать себя свирепым захватчиком, когда бы он ни вступал в священные границы Страны Младенцев. Он выносил это очень терпеливо шесть месяцев, но, когда не появилось никаких признаков улучшения ситуации, он сделал то, что делают обычно другие ссыльные отцы, - постарался найти утешение в другом месте. Скотт женился и завел свое хозяйство, и Джон привык забегать к нему на час-другой, когда его собственная гостиная была пуста, а его собственная жена пела колыбельные, которым, казалось, не будет конца. Миссис Скотт была живой, красивой молодой женщиной, у которой не было иных забот, кроме как быть приятной, и она исполняла свою миссию весьма успешно. Гостиная всегда была нарядной и привлекательной; шахматная доска с расставленными фигурами, настроенное пианино, множество веселой болтовни и хороший небольшой ужин - все это предлагалось самым соблазнительным образом. Джон предпочел бы свой собственный семейный очаг, если бы не чувствовал себя возле него таким одиноким, но, так как дело обстояло иначе, он с благодарностью принимал наилучшую из возможных замен этого семейного очага и наслаждался обществом соседей.

Сначала Мег, пожалуй, даже одобряла новый порядок. Для нее было утешением знать, что Джон хорошо проводит время, вместо того чтобы дремать в гостиной или бродить по дому и будить детей. Но постепенно, когда волнения, связанные с первыми зубами, прошли и ее кумиры стали ложиться спать в надлежащее время, оставляя маме время для отдыха, она начала скучать без Джона и находить свою рабочую корзинку унылым обществом, когда муж не сидел напротив в старом халате, спокойно подпаливая свои домашние туфли на каминной решетке. Она не просила его остаться дома, но обижалась, так как он не догадывался сам, что нужен ей, и даже не вспоминала о тех бесчисленных вечерах, когда он напрасно ждал ее. Она была нервной, измученной бессонными ночами и тревогами и в том расположении духа, не позволяющем смотреть на вещи здраво, которое бывает порой у лучших из матерей, когда их угнетают домашние заботы. Отсутствие движения на воздухе лишает их бодрости, а чрезмерное поклонение идолу американских женщин - чайнику - заставляет их чувствовать себя так, словно у них одни нервы и никаких мускулов.

- Да, - говорила она, глядя в зеркало, - я становлюсь старой и некрасивой. Джон больше не находит меня интересной, поэтому покидает свою поблекнувшую жену и идет смотреть на хорошенькую соседку, у которой нет забот. Ну что ж, зато дети любят меня, им неважно, что я худая и бледная и у меня нет времени завивать волосы. Дети - мое утешение, и когда-нибудь Джон поймет, что я принесла себя в жертву с радостью. Правда, сокровища мои?

На этот жалостный призыв Дейзи отвечала воркованием, а Деми гуканьем, и Мег от жалоб переходила к материнским восторгам, которые на время скрашивали ее одиночество. Но душевная боль росла, так как Джона увлекла политика и он еще чаще стал забегать к Скотту, чтобы обсудить с ним интересные вопросы, даже не подозревая, что Мег скучает о нем. Однако она не говорила ни слова, пока однажды мать не застала ее в слезах и не настояла на том, чтобы узнать, в чем дело, поскольку уныние Мег не ускользнуло от ее внимания.

- Я не сказала бы об этом никому, кроме тебя, мама. Но мне действительно нужен совет, потому что, если Джон продолжит так и дальше, я все равно что овдовела, - ответила миссис Брук с оскорбленным видом, осушая слезы нагрудничком Дейзи.

- Продолжит как, моя дорогая? - спросила ее мать с тревогой.

- Его нет дома целый день, а вечером, когда я хочу видеть его, он постоянно у Скоттов. Это нечестно, что у меня должна быть только самая тяжелая работа и никогда никаких развлечений. Мужчины ужасно эгоистичны, даже лучшие из них.

Так же как и женщины. Не вини Джона, пока не поймешь, в чем виновата сама.

- Но он не может быть прав в том, что так невнимателен ко мне.

- А ты внимательна к нему?

- Но, мама, я думала, ты встанешь на мою сторону!

- Это я и делаю, пока речь идет о сочувствии. Но я думаю, Мэг, что виновата ты.

- Не понимаю в чем.

- Позволь мне объяснить. Разве Джон когда-нибудь был невнимателен к тебе, как ты это называешь, пока ты не лишала его своего общества по вечерам - единственное время, какое у него есть для отдыха?

- Нет, но я не могу уделять ему столько времени теперь, когда на моем попечении двое малышей.

- Я думаю, ты могла бы, дорогая, и я думаю, ты должна это делать. Могу я говорить совершенно откровенно? Ты будешь помнить, что мать, которая порицает, это та же мать, которая сочувствует?

- Конечно. Поговори со мной так, словно я снова маленькая Мег. С тех пор как у меня появились дети, которые во всем зависят от меня, я часто чувствую, что нуждаюсь в уроках больше, чем когда бы то ни было.

Мег придвинула свое кресло-качалку ближе к креслу, в котором сидела мать, и, покачиваясь в них, женщины начали задушевную беседу, чувствуя, что материнство объединяет их больше, чем прежде.

- Ты всего лишь совершила ошибку, которую совершает большинство молодых жен: в своей любви к детям ты забыла о долге по отношению к мужу. Очень естественная и простительная ошибка, Мег, но ошибка, которую лучше исправить, прежде чем вы пойдете каждый своим путем, ведь дети должны сближать вас, а не разъединять, словно они целиком твои, а Джон должен лишь обеспечивать их материально. Я наблюдаю за тем, что происходит, немало недель, но ни о чем не говорила, так как была уверена, что со временем все встанет на свои места.

- Боюсь, что не встанет. Если я попрошу его оставаться со мной, он подумает, что я ревную, а я не хотела бы оскорбить его такой мыслью. Он не понимает, что нужен мне, а я не знаю, как выразить это без слов.

- Сделай дом таким приятным, чтобы ему не хотелось уходить. Дорогая, он очень хочет иметь родной дом, но без тебя это не дом, а ты всегда в детской.

- Но разве я не должна быть там?

- Не все время. Затворничество делает тебя нервной, и тогда ты уже ни на что не годишься. Кроме того, у тебя есть моральный долг и перед Джоном, а не только перед детьми. Не забывай о муже ради детей, не оставляй его за пределами детской, но научи, как помочь тебе там, где и его место, точно так же как и твое. Он нужен детям; дай ему почувствовать, что и у него есть своя роль в воспитании детей, и он исполнит ее охотно и правильно, и так будет лучше для вас всех.

- Ты правда так думаешь, мама?

- Я знаю это, Мег. Я редко даю советы, если не убедилась на опыте в их практичности. Когда ты и Джо были маленькими, я вела себя так же, как ты теперь. Я чувствовала, что не исполню мой долг, если всецело не посвящу себя вам. Бедный папа ушел в свои книги, после того как я отвергла все его предложения о помощи, и оставил меня проводить мой эксперимент в одиночестве. Я старалась изо всех сил, но с Джо мне было не справиться. Я чуть не испортила ее, во всем потакая ее прихотям. Вы заболели, и я так тревожилась о вас, что заболела сама. Тогда папа пришел на помощь, спокойно и уверенно устроил все, как нужно, и стал так полезен, что я увидела мою ошибку и с тех пор никогда не могла обойтись без него. И вот секрет нашего домашнего счастья: он не позволяет своей работе отгородить его от тех маленьких забот и обязанностей, которые касаются нас всех, а я стараюсь не дать домашним хлопотам уничтожить мою заинтересованность в продолжении им его ученых занятий. У каждого из нас есть дела, которые мы выполняем самостоятельно, но дома мы трудимся вместе, всегда. - Да, это так, мама. И я очень хочу быть для моего мужа и детей тем же, чем была и остаешься для нас ты. Укажи мне, как поступить, и я сделаю все, что ты скажешь.

- Ты всегда была послушной дочерью, Мег. Так вот, дорогая, на твоем месте я позволила бы Джону принимать больше участия в воспитании Деми; мальчику это будет полезно, и чем раньше начать, тем лучше. Затем я сделала бы то, что уже не раз предлагала, - позволила бы Ханне прийти и помочь тебе. Она отличная няня, и ты со спокойной душой можешь доверить ей своих драгоценных малышей, а сама уделить больше внимания хозяйству. Ты будешь больше двигаться, Ханна с удовольствием займется детьми, а Джон опять обретет жену. Почаще выходи в гости и па прогулку, будь не только деятельной, но и веселой. Помни, погоду в семье делаешь ты и, если у тебя подавленное настроение, не жди солнечных дней. Затем я постаралась бы проявить интерес ко всему, что нравится Джону, - поговорить с ним, послушать, что он почитает тебе, обменяться мыслями и тем самым помочь друг другу. Не закрывайся в шляпной картонке из-за того, что ты женщина, но постарайся понять, что происходит в мире, и развиться, чтобы принять участие в происходящем, поскольку все это касается тебя и твоей семьи.

- Джон очень умный; боюсь, он подумает, что я ужасно глупа, если я начну задавать вопросы о политике и прочем.

- Я не верю в это. Любовь не замечает недостатков. Да и кому ты можешь задавать вопросы свободнее, чем ему? Попробуй и посмотри, не окажется ли твое общество по вечерам более приятным для него, чем ужины у миссис Скотт.

- Хорошо. Бедный Джон! Боюсь, это я была очень невнимательна к нему, но я считала, что я права, а он никогда ни о чем не говорил.

- Он старался не быть себялюбцем, но я думаю, ему было довольно одиноко. Сейчас то время, Мег, когда молодые супруги могут почувствовать взаимное отчуждение, и вместе с тем именно то, когда для них важнее всего быть друг с другом. Первая нежность проходит очень скоро, если не позаботиться о том, чтобы сохранить ее, и нет периода более прекрасного и счастливого в жизни родителей, чем первые годы жизни маленьких существ, которых им предстоит воспитать. Не допусти, чтобы Джон стал чужим для детей, так как они скорее, чем что-либо другое, сохранит его и сделают счастливым в этом мире испытаний и искушений, и через детей вы научитесь понимать и любить друг друга как должно. Теперь, дорогая, до свидания. Подумай о материнском наставлении и прими мой совет, если он покажется тебе хорошим. Да благословит вас всех Бог!

Мег обдумала совет, нашла его хорошим и впредь следовала ему, хотя первая попытка оказалась не совсем такой, как она планировала. Действительно, дети были тиранами и правили домом, с тех пор как узнали, что брыканье и визги приносят им все, чего они хотят. Мама была жалкой рабыней, исполнявшей все их капризы, но папу было не так легко поработить, и иногда он очень огорчал свою нежную супругу попытками подчинить отцовской дисциплине их буйного сына. Дело в том, что Деми унаследовал от своего родителя твердость характера - не назовем это упрямством - и, когда он решал что-то получить или сделать, "вся королевская конница и вся королевская рать" не могли повлиять на этот неуступчивый маленький ум. Мама думала, что голубчик еще слишком мал, чтобы учить его преодолевать собственные пристрастия и предубеждения, но папа верил, что чем раньше начать учить послушанию, тем лучше. И мастер Деми рано обнаружил, что в борьбе с папой всегда терпит жестокое поражение. Он, однако, уважал победившего его человека и любил папу, чье строгое "нет, нет" было более внушительным, чем все мамины ласковые поглаживания.

Несколько дней спустя после разговора с матерью Мег решила устроить Джону приятный вечер. Она заказала хороший ужин, прицела в порядок гостиную, принарядилась сама и рано уложила детей спать, чтобы ничто не помешало ее планам. Но, к ее несчастью, самым непреодолимым предубеждением Деми было предубеждение против того, чтобы ложиться спать, и в тот вечер он решил и ночью продолжить дневное буйство. Бедная Мег пела и качала, рассказывала сказки и перепробовала все наводящие сон хитрости, но все было напрасно - большие глаза никак не закрывались, и долго после того как Дейзи - этот пухленький комочек добродушия - подчинялась правилам, непослушный Деми лежал, таращась на свет с самым обескураживающе несонным выражением лица. - Деми полежит тихо, как хороший мальчик, пока мама сбегает вниз и даст чаю бедному папе? - спросила Мег, когда внизу негромко стукнула парадная дверь и послышались хорошо знакомые шаги Джона, на цыпочках проследовавшего в столовую.

- Мне чай! - сказал Деми, готовясь присоединиться к пиршеству.

- Нет, дорогой, но я оставлю тебе печенье к завтраку, если ты будешь бай-бай, как Дейзи. Хорошо, миленький?

- Та! - И Деми крепко закрыл глаза, словно чтобы поскорее уснуть и тем приблизить желанное утро.

Воспользовавшись этим благоприятным моментом, Мег ускользнула, чтобы с улыбкой на лице и голубым бантиком в волосах приветствовать мужа. Этот бантик всегда вызывал у него особенное восхищение, и сейчас он сразу заметил его и сказал, приятно удивленный:

- О, маленькая мама, какие мы сегодня веселые! Ждем гостей?

- Только тебя, дорогой.

- День рождения, годовщина или что?

- Нет, просто я устала быть небрежно одетой и нарядилась для разнообразия. Ты всегда приходишь к столу аккуратно одетым, каким бы ни был усталым, так что, почему бы и мне не делать то же самое, когда у меня есть время?

- Я делаю это из уважения к тебе, моя дорогая, - ответил старомодный Джон.

- Взаимно, взаимно, мистер Брук, - засмеялась Мег; она опять казалась юной и хорошенькой, кивая ему над чайником.

- Замечательно, совсем как в прежнее время. И на вкус отлично. Твое здоровье, дорогая. - И Джон потягивал свой чай с видом мирного упоения, которое, впрочем, длилось недолго. Когда он поставил чашку, ручка двери таинственно задребезжала и послышался нетерпеливый голосок:

- Отклой, я тут!

- О, непослушный мальчик. Я велела ему засыпать одному, а он уже внизу; ведь простудится насмерть, топая по этим половикам, - сказала Мег, откликаясь на призыв из-за двери.

- Утло! - объявил Деми радостным голосом, входя в столовую в длинной ночной рубашке с переброшенным через руку подолом, и каждый завиток на его кудрявой голове весело торчал, когда он запрыгал вокруг стола, любовным взглядом отыскивая печенье.

- Нет, еще не утро. Ты должен идти в кровать и не беспокоить бедную маму. Тогда утром ты получишь печенье, и я полью его сахарным сиропом.

- Я люблю папу, - сказал хитрец, готовясь взобраться на отцовское колено и насладиться запретными радостями. Но Джон покачал головой и сказал Мег:

- Если ты велела ему оставаться наверху и спать одному, заставь его сделать это, иначе он никогда не научится считаться с тобой.

- Да, конечно. Пойдем, Деми. - И Мег увела сына, чувствуя огромное желание отшлепать маленькую помеху всем ее планам, ковылявшую за ней, и впадая в заблуждение, что следует применить подкуп, как только они доберутся до детской.

И он не был разочарован, так как эта недальновидная женщина действительно дала ему кусок сахара, прежде чем уложила в постель и запретила дальнейшие прогулки до утра.

- Та! - сказал Деми-клятвопреступник, посасывая сахар и считая свою первую попытку в высшей степени удачной.

Мег вернулась, и ужин очень мило продолжался, когда маленький призрак вышел опять и разоблачил преступления матери дерзким требованием:

- Еще сахала, мама.

- Так не годится, - сказал Джон, ожесточая сердце против обаятельного маленького грешника. - Не знать нам покоя, пока этот ребенок не научится ложиться спать как следует. Ты слишком долго делала себя его рабой. Дай ему один урок, и тогда этому наступит конец. Положи его в постель, Мег, и оставь одного.

- Он не останется в постели; он никогда не остается, если я не сижу рядом.

- Я справлюсь с ним. Деми, иди наверх и ложись в постель, как мама велит.

- Не пойду, - ответил юный мятежник, схватив вожделенное печенье и начиная есть его со спокойной дерзостью.

- Ты не должен так разговаривать с папой. Я отнесу тебя, если ты не пойдешь.

- Уходи, не люблю папу. - И Деми отступил под прикрытие материнской юбки. Но даже это убежище оказалось ненадежным: он был выдан врагу с тихим: "Будь ласков с ним, Джон", что поразило преступника ужасом - уж если мама покинула его, судный день был близок. Лишенный печенья и веселой игры и отнесенный сильной рукой в ненавистную постель, бедный Деми не мог удержать свой гнев и открыто вызвал папу на бой. Он брыкался и визжал всю дорогу до детской. Едва его положили в постель с одной стороны, он скатился с другой и бросился к двери, только затем, чтобы быть позорно схваченным за хвост его маленькой тоги и положенным обратно; и это оживленное представление продолжалось, пока силы молодого человека не иссякли, и тогда он предался воплям во все горло. Этим вокальным упражнением обычно удавалось победить Мег, но Джон сидел неподвижно, как каменный; ни уговоров, ни сахара, ни колыбельной, ни сказки, даже свет был погашен, и только красный жар камина оживлял фигуру "большого и темного", на которого Деми смотрел скорее с любопытством, чем со страхом. Новый порядок вызывал у него отвращение, и, когда гневные страсти улеглись и воспоминание о нежной рабыне вернулось к плененному деспоту, он ужасно завопил: "Маму!" Жалостный плач, последовавший за неистовым ревом, поразил Мег в самое сердце, и она взбежала наверх, чтобы сказать умоляюще:

- Позволь мне остаться с ним, Джон. Теперь он будет вести себя хорошо.

- Нет, дорогая, я сказал ему, что он должен спать, как ты ему велела. И он будет спать, даже если мне придется остаться здесь на всю ночь.

- Но он заболеет от слез, - попыталась возразить Мег, упрекая себя за то, что покинула своего мальчика.

- Нет, ничего не будет. Он так устал, что скоро заснет, и тогда дело сделано: он поймет, что должен слушаться. Не вмешивайся, я справлюсь с ним.

- Это мой ребенок, и я не хочу, чтобы его дух сломили жестокостью.

- Это мой ребенок, и я не желаю, чтобы его характер испортили потаканием. Иди вниз, дорогая, и предоставь мне справиться с мальчиком.

Когда Джон говорил таким властным тоном, Мег всегда подчинялась, и ей никогда не приходилось сожалеть о своей уступчивости.

- Только, пожалуйста, позволь мне разочек поцеловать его. - Конечно. Деми, пожелай маме доброй ночи и дай ей уйти и отдохнуть; она заботилась о тебе весь день и очень устала.

Мег всегда настаивала на том, что победу принес именно поцелуй, так как после него Деми только тихо всхлипывал и лежал совсем неподвижно в ногах постели, куда перед этим скатился, извиваясь в душевных муках.

"Бедный малыш, он измучен слезами и заснул. Я укрою его получше, а потом пойду и успокою Мег", - подумал Джон, тихонько подходя поближе к постели, в надежде обнаружить своего мятежного наследника спящим.

Но тот не спал, и, когда отец взглянул на него, глаза Деми открылись, подбородок задрожал и он вытянул руки, икнув с раскаянием:

- Я холоший тепель.

Сидя на ступенях лестницы, Мег удивлялась долгому молчанию, последовавшему за ревом, и, вообразив самые разные невозможные несчастные случаи, проскользнула в детскую, чтобы унять свои страхи. Деми крепко спал, но не в обычной позе, разбросав руки и ноги, а в кольце отцовской руки, свернувшись и держась за отцовский палец, словно понял, что справедливость была неотделима от милосердия, и уснул, умудренный горьким опытом. И, удерживаемый таким образом, Джон терпеливо ждал, когда маленькая рука ослабит свое пожатие, и, ожидая, заснул, утомленный борьбой с сыном больше, чем целым рабочим днем.

Стоя и глядя на два лица на подушке, Мег улыбалась про себя, а затем тихо ушла, подумав с удовлетворением: "Мне нечего бояться, что Джон будет слишком строг с детьми. Он знает, как справиться с ними, и очень поможет мне, так как Деми действительно становится мне не по силам".

Когда Джон наконец спустился, ожидая, что его встретят грустным или полным упрека взглядом, он был приятно удивлен, увидев, что Мег безмятежно украшает шляпку. Его приветствовали просьбой почитать что-нибудь о выборах, если он не очень устал. Джон сразу понял, что происходит своего рода революция, но благоразумно не стал задавать вопросов, зная, что Мег - очень откровенная маленькая особа и не может хранить секреты даже под угрозой смерти, а потому разгадка скоро появится. Он читал длинные отчеты о дебатах с самой любезной услужливостью, а затем объяснял их в самой ясной манере, а Мег тем временем пыталась выглядеть глубоко заинтересованной, задавать умные вопросы и не позволять своим мыслям ускользать от состояния нации к состоянию ее шляпки. Впрочем, в глубине души она решила, что политика не лучше математики, а главная задача политических деятелей ругать друг друга, но она оставила эти мысли про себя, а вслух, когда Джон умолк, сказала, покачав головой и с тем видом, который считала дипломатичным:

- Право, не знаю, до чего мы так дойдем.

Джон засмеялся и с минуту наблюдал, как она поворачивает в руках хорошенькое маленькое изделие из кружев и цветов и смотрит на него с настоящим интересом, какого не смогли пробудить все его разглагольствования.

"Она старается полюбить политику ради меня, а я постараюсь полюбить галантерею ради нее", - решил Джон Справедливый и добавил вслух:

- Очень красиво. Это то, что ты называешь утренним чепчиком?

- Дорогой мой супруг, это шляпка! Моя лучшая шляпка для театров и концертов.

- Прошу прощения; она так мала, что я принял ее за одну из тех легкомысленных штучек, которые ты иногда носишь. Как она держится на голове и не слетает?

- Вот эти кружевные ленточки скрепляются под подбородком с помощью этого розового бутона. - И Мег показала, как это делается, надев шляпку и глядя на него с видом спокойного удовольствия, который был неотразим.

- Прелестная шляпка, но мне больше нравится лицо под ней, оно снова юное и счастливое. - И Джон поцеловал это улыбающееся лицо, что пагубно отразилось на розовом бутоне под подбородком.

- Я рада, что тебе нравится. Я хочу, чтобы ты повел меня на концерт как-нибудь вечером. Мне нужно немного музыки, чтобы настроиться на новый лад. Хорошо?

- Конечно, охотно и куда хочешь. Ты так долго сидела взаперти, тебе будет полезно отдохнуть, и я буду этому рад больше всего. Но как это пришло тебе в голову, мамочка?

- Я говорила с мамой на днях; рассказала, какой стала нервной, сердитой, раздражительной. Она сказала, что мне нужны перемены и поменьше забот. Так что Ханна поможет мне с детьми, а я больше внимания уделю дому и позволю себе изредка немного развлечений, чтобы не превратиться прежде времени в разбитую и ворчливую старуху. Пока это только опыт, Джон, и я хочу попробовать ради тебя, как и ради себя самой, ведь я была постыдно невнимательна к тебе в последнее время. Я собираюсь сделать наш дом таким, каким он был прежде, если смогу. Надеюсь, ты не станешь возражать?

Неважно, что сказал Джон или как близка была маленькая шляпка к окончательной гибели, важно лишь, что он не возражал, судя по переменам, которые постепенно происходили в доме и его обитателях. Это был далеко не рай, но всем стало лучше благодаря разделению труда: дети расцветали под отцовской опекой, так как с аккуратным, уравновешенным Джоном в Царство Младенцев вошли порядок и послушание, а Мег обрела прежнюю бодрость и успокоила нервы благодаря подвижной работе, некоторой доле развлечения и доверительным беседам со своим здравомыслящим и благоразумным мужем. Дом стал опять похож на дом, и у Джона не было никакого желания покидать его иначе как в обществе Мег. Теперь уже Скотты приходили к Брукам, и все находили маленький домик веселым, полным счастья, довольства и семейной любви. Даже нарядная Салли Моффат любила бывать там.

- В вашем доме всегда так спокойно и приятно, мне полезно бывать у вас, Мег, - часто говорила она, оглядывая все вокруг чуть печально, словно пытаясь открыть секрет, который могла бы перенести в свой большой дом, где было лишь великолепное одиночество. Там не было резвых, счастливых детей, а Нед жил в своем мире, где ей не было места.

Домашнее счастье пришло в дом Бруков не сразу, но Джон и Мег нашли ключ к нему и с каждым годом совместной жизни все более умело пользовались этим ключом, открывая сокровища настоящей семейной любви и взаимной поддержки, которыми могут обладать самые бедные и которых не могут купить самые богатые. На такой "архив" могут согласиться молодые жены и матери, чувствуя себя в безопасности от суеты и горячки мира, находя преданную любовь в маленьких сыновьях и дочерях, что тянутся к ним, и не боясь горя, бедности или возраста, идя и в солнце и в бурю бок о бок с верным другом, который в подлинном Смысле этого старого саксонского слова "house-band" , иузнавая, как узнала Мег, что счастливейшее королевство женщины - дом, а высочайшее искусство - править в нем не как королева, но как умная жена и мать.