Read synchronized with  English  German 
Маленькие женщины.  Луиза Мэй Олкотт
Глава 19. Завещание Эми
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

В то время, когда все это происходило дома, переселив шейся к тете Марч Эми тоже приходилось нелегко. Она остро переживала свою ссылку и впервые в жизни осознала, как ее любили и баловали дома. Тетя Марч никогда никого не баловала, она не одобряла таких вещей; но она желала проявить доброту по отношению к благовоспитанной маленькой девочке, которая ей очень понравилась; тетя Марч вообще питала слабость к детям своего племянника, хотя и не считала нужным признаваться в этом. Она была уверена, что делает все возможное, чтобы Эми было хорошо, но, Боже мой, как она заблуждалась. Некоторые старые люди остаются молоды душой, несмотря на морщины и седину; они могут посочувствовать детям в их маленьких горестях и радостях, сделать так, чтобы те чувствовали себя как дома, и облечь мудрые наставления в форму приятной игры, даря дружбой и завоевывая ее самым чарующим образом. Но тетя Марч не обладала подобным талантом и очень досаждала Эми своими правилами и распоряжениями, своим чопорным обращением и долгими, нудными беседами. Об наружив, что девочка гораздо более послушна и приветлива, чем ее сестра, старая леди сочла своим долгом постараться, насколько это возможно, нейтрализовать дурные последст вия свободы и снисходительности, царивших, по ее мнению, в доме племянника. Она взяла Эми в руки и воспитывала ее так, как саму ее воспитывали лет шестьдесят назад, – процесс, наполнивший ужасом душу Эми, которая почув ствовала себя мухой, попавшей в сети очень строгого паука. Каждое утро она должна была мыть чашки и начищать до блеска старинные ложки и пузатый серебряный чайник. Затем нужно было вытереть пыль в комнате – и какой же мучительной была эта работа! Ни одна пылинка не ускользала от взора тети Марч, а у всей мебели были замысловатые резные ножки, которые никогда не удавалось вытереть как следует. Затем требовалось накормить попугая, расчесать собачку и десяток раз пробежать вверх и вниз по лестнице с разными поручениями, так как старая леди была хромой и редко покидала свое большое кресло. После этих утомительных трудов она должна была учить уроки, что являлось ежедневным испытанием всех добродетелей, какими она обладала. Затем ей предоставлялся один час, чтобы погулять или поиграть, и сколько наслаждения при носил он ей! Лори приходил каждый день и улещивал тетю Марч, пока та не позволяла Эми отправиться с ним на прогулку, и тогда они ходили пешком или катались в эки паже и отлично проводили время. После обеда она должна была читать вслух и сидеть тихо, если старая леди заснет, что обычно случалось уже на первой странице. Затем по являлось лоскутное покрывало или неподрубленные поло тенца, и Эми шила, с внешней кротостью и протестом в душе, до самых сумерек, когда ей позволялось заняться до чая чем она хочет. Вечера были хуже всего, так как тетя Марч обычно пускалась в длинные рассказы о своей мо лодости, которые были столь неописуемо скучны, что Эми всегда была рада отправиться в постель, намереваясь оп лакать там свою горькую участь; впрочем, обычно она за сыпала, успев выдавить лишь одну или две слезинки.

Эми чувствовала, что если бы не Лори и старая Эстер горничная тети Марч, ей ни за что не удалось бы пережить это тяжелое время. Одного попугая было достаточно, чтобы свести ее с ума, так как он скоро почувствовал, что она не в восторге от него, и мстил ей, озорничая, как только мог Он дергал ее за волосы каждый раз, когда ей случалось оказаться рядом с ним; стоило ей вычистить его клетку как он тут же опрокидывал миску с молоком и хлебом чтобы досадить ей; клевал пуделя, чтобы тот лаял, когда старая леди задремывала; обзывал Эми в присутствии го стей – и во всех отношениях вел себя как заслуживающая осуждения старая птица. Она не выносила и пуделя – жирного, злого пса, который рычал и лаял на нее, когда она занималась его туалетом, и который заваливался на спину, задрав в воздух все четыре лапы, с самым идиотский выражением на морде, когда хотел есть, а случалось это раз десять в день. Кухарка была сварлива, кучер глух, и одна лишь Эстер уделяла хоть какое-то внимание юной леди.

Эстер была француженка, много лет жившая с «мадам» как она называла свою госпожу. Старая леди изрядно ти ранила ее, хотя не могла без нее обойтись. Ее настоящее имя было Эстелла, но тетя Марч приказала ей переменить его, и та повиновалась, при условии, что от нее никогда не потребуют отказаться от ее религии. Она полюбила «маде муазель» и иногда, когда Эми сидела с ней, пока она крах малила и гладила кружева «мадам», развлекала ее рассказами о своей жизни во Франции. Она также позволяла Эми бродить по огромному дому и разглядывать любопытные и красивые вещи, которыми были заполнены большие шкафы и старинные сундуки, ибо тетя Марч собирала и хранила всякий ненужный хлам не хуже сороки. Наибольшее восхищение вызывал у Эми ларец индийской работы ее множеством маленьких ящичков, отделений, тайничков, в которых хранились всевозможные украшения – одни драгоценные, другие просто интересные, все более или менее старинные. Разглядывать и сортировать эти вещицы были для Эми огромным удовольствием, особенно занимали ее ящички, в которых на бархатных подушечках покоились ювелирные изделия, сорок лет назад служившие украше нием прекрасной леди. Среди них были гранатовый браслет, жемчуг, который отец подарил ей к свадьбе, бриллианты – подарок жениха, траурные кольца и булавки из черного янтаря, старинные медальоны с портретами умерших друзей и изображениями плакучих ив внутри, сделанными из их волос, детский браслетик, который носила одна из ее ма леньких дочек, большие часы дяди Марча, с подвешенной к ним красной печаткой, которой играло так много детских рук; в отдельной коробочке лежало обручальное кольцо тети Марч, слишком маленькое теперь для ее пухлых паль цев, но заботливо хранимое как самая большая драгоцен ность.

– Что взяли бы вы, мадемуазель, если бы могли вы бирать? – спросила Эстер, которая всегда сидела рядом, наблюдая, а затем запирая драгоценности.

– Больше всего мне нравятся бриллианты, но здесь нет ожерелья, а я люблю ожерелья, это так привлекательно. Так что я выбрала бы вот это, если бы было можно, – ответила Эми, с восхищением глядя на нить золотых и эбеновых бусин, на которой висел такой же черный, с зо лотом, тяжелый крест.

– Я тоже очень хотела бы это, но не как ожерелье, о, нет! Для меня это четки, и в этом качестве я, как добрая католичка, стала бы использовать их, – сказала Эстер, пе чально созерцая красивую вещицу.

– То есть вы хотели бы использовать это как ту нитку деревянных бусин с приятным запахом, которая висит на вашем зеркале? – спросила Эми.

– Вот именно, чтобы молиться. Это было бы приятно святым, если кто-то молится, перебирая такие прелестные четки, вместо того чтобы носить их как пустое украшение.

– Кажется, вы находите большое утешение в молитвах, Эстер; вы всегда спускаетесь вниз такая спокойная и уми ротворенная. Хорошо бы мне тоже так.

– Если бы вы, мадемуазель, были католичкой, вы обре ли бы истинное утешение; но раз это не так, хорошо бы вам хотя бы уединяться каждый день, чтобы поразмышлять и помолиться, как это делала моя добрая хозяйка, у которой я служила, прежде чем перейти к мадам. У нее была Маленькая часовня, и там она находила утешение во многих скорбях.

– Будет это правильно, если я начну делать то же самое? – спросила Эми, которая в своем одиночестве чувствовала потребность в какой-то поддержке и обнаружила, что почти совсем забыла о своей маленькой книжечке, как только рядом не стало Бесс, чтобы напоминать об этом.

– Это было бы великолепно и очаровательно, и я охотно приготовлю для этой цели маленькую гардеробную, если хотите. Ничего не говорите мадам, но, когда она спит, пойдите туда и посидите в одиночестве, чтобы подумать хорошие думы и попросить доброго Бога сохранить вашу сестру.

Эстер была очень набожной и дала свой совет вполне искренне; у нее было отзывчивое сердце, и она очень со чувствовала сестрам в это тревожное для них время. Эми идея понравилась, и она позволила приготовить светлую гардеробную рядом со своей комнатой, в надежде, что это принесет ей облегчение.

– Хотела бы я знать, куда попадут все эти красивые вещи, когда тетя Марч умрет, – сказала она, медленно кладя на место блестящие четки и закрывая одну за другой ко робочки с драгоценностями.

– К вам и к вашим сестрам. Я знаю; мадам сказала мне по секрету. Я подписывала ее завещание как свиде тельница; и как там записано, так и будет, – шепнула Эстер, улыбаясь.

– Как мило! Но я хотела бы, чтобы она отдала их нам сейчас. Хорошо, что ее намерение зафик-си-ро-вано, но как долго ждать! – заметила Эми, бросая последний взгляд на бриллианты.

– Вы и ваши сестры еще слишком молоды для того, чтобы носить эти украшения. Первая из вас, у которой появится жених, получит жемчуг – так сказала мадам; и я полагаю, что маленькое бирюзовое колечко будет подарено вам перед тем, как вы вернетесь домой, так как мадам очень нравится ваше хорошее поведение и очаровательные манеры.

– Вы так думаете? О, я буду кроткой как ягненок, лишь бы получить это прелестное колечко! Оно гораздо красивее, чем у Китти Брайант. Несмотря на все, тетя Марч мне все-таки нравится. – И Эми примерила голубое колечко с восхищением на лице и твердой решимостью заслужить награду.

С этого дня она была образцом послушания, и старая леди самодовольно любовалась успехами своего метода вос питания. Эстер принесла в гардеробную маленький столик, поставила перед ним табурет, а над ним повесила картину, взятую в одной из нежилых комнат. Она полагала, что картина не имеет особой ценности, но полотно было под ходящим по сюжету, и она взяла его в полной уверенности, что мадам никогда не узнает об этом и не обеспокоится, даже если и узнает. Это была, однако, очень ценная копия одной из замечательнейших картин, и глаза Эми, воспри имчивые к красоте, никогда не уставали смотреть на пре красное лицо богоматери, в то время как душу ее согревали нежные мысли о собственной маме. На столе она положила свое Евангелие и книжку псалмов, а в вазу всегда ставила лучшие из цветов, какие приносил ей Лори, и каждый день ходила туда «посидеть в одиночестве, подумать хорошие думы и попросить доброго Бога сохранить ее сестру». Эстер дала ей четки из черных бусин, с серебряным крестом, но Эми просто повесила их на стену, сомневаясь, уместно ли их использование для протестантских молитв.

И не было во всем этом никакой неискренности, ибо, оказавшись одна, за пределами безопасного родного гнезда, она ощутила настолько острую необходимость опереться на чью-либо добрую руку, что инстинктивно обратилась к силь ному и нежному Другу, окружающему отеческой любовью своих маленьких детей. Ей не хватало помощи матери, чтобы понять себя и владеть собой, но, наученная, куда обратить взор за помощью, она делала все, что было в ее силах, чтобы найти верную стезю и вступить на нее с надеждой. Но Эми была юным пилигримом, и в эти дни ноша ее казалась ей очень тяжелой. Она старалась забыть о себе, думая только о других, сохранять бодрость и быть довольной тем, что поступает правильно, пусть даже никто этого не видит и не хвалит ее. В этом своем стремлении стать очень, очень хорошей она решила прежде всего, подобно тете Марч, написать завещание, с тем чтобы, если она все-таки заболеет скарлатиной и умрет, ее имущество могло быть распределено справедливо и великодушно. Она решилась на это, несмотря на то что для нее было мучительно даже подумать о том, чтобы отказаться от маленьких сокровищ, которые в ее глазах были не меньшими драгоценностями, чем бриллиан ты старой леди.

В один из часов, отведенных для игры, она написала этот важный документ, приложив немало стараний и вос пользовавшись помощью Эстер в том, что касалось некото рых юридических терминов, и, когда добродушная францу женка вывела под ним свое имя, Эми испытала облегчение и отложила завещание, чтобы потом показать его Лори, которого хотела сделать вторым свидетелем. День был дождливый, и, взяв с собой для компании попугая, она пошла наверх, чтобы поиграть в одной из больших комнат. В этой комнате стоял платяной шкаф, полный старинных нарядов, которые Эстер позволяла ей брать для игры, и ее любимым развлечением было облачаться в выцветшую парчу и гордо выступать перед высоким зеркалом, делая величественные реверансы и метя пол длинным шлейфом с шелестом, ус лаждавшим ее слух. В этот день она так увлеклась, что не слышала звонка Лори и не видела, как он подглядывает за ней, когда она с серьезным видом прохаживалась взад и вперед, поигрывая веером и вскидывая голову, увенчанную большим розовым тюрбаном, который выглядел очень стран но в сочетании с голубым парчовым платьем и торчащей из-под него желтой пикейной юбкой. Ей приходилось пе редвигаться осторожно, так как на ногах у нее были туфли на высоких каблуках, и, как впоследствии Лори рассказывал Джо, было забавно смотреть, как она семенит в своем раз ноцветном наряде, а попка бочком, задирая голову, шагает следом, стараясь подражать ей, и иногда останавливается, чтобы похохотать или выкрикнуть:

– Ну не прелесть ли мы? Убирайся, чучело! Помал кивай! Поцелуй меня, душечка! Ха! Ха!

С трудом подавив взрыв хохота, дабы не оскорбить ее величество, Лори постучал и встретил любезный прием.

– Сядь, отдохни, пока я уберу эти вещи, а потом я собираюсь посоветоваться с тобой по одному очень серьез ному вопросу, – сказала Эми, предварительно показавшись ему во всем своем великолепии и загнав попугая в угол. – Одно мучение с этой птицей, – продолжила она, снимая с головы розовую гору, в то время как Лори усаживался верхом на стул. – Вчера, когда тетя уснула, а я старалась сидеть тихо как мышка, попка начал визжать и метаться в клетке. Я подошла, чтобы выпустить его, и увидела, что к нему забрался большой паук. Я выкинула паука из клетки, и он убежал под книжный шкаф; попка пошел прямо за ним, наклонился, заглянул под шкаф и сказал, как всегда забавно подмигивая: «Выходи прогуляться, дорогой!» Я не могла удержаться от смеха, и от этого попка стал ругаться, а тетя проснулась и отчитала нас обоих.

– Ну и как? Паук принял приглашение старика? – спросил Лори, зевая.

– Да, вылез, и попка убежал, испугавшись до смерти, вскарабкался на кресло тети и кричал оттуда: «Держи ее! Держи ее! Держи ее!», пока я гонялась за пауком.

– Это ложь! О Боже! – крикнул попугай, клюнув Лори в носок ботинка.

– Я свернул бы тебе шею, если б ты был мой, ты, старый мучитель! – воскликнул Лори, потрясая кулаком перед птицей, которая склонила голову набок и серьезно прокаркала:

– Аллилуйя! Да будут благословенны твои пуговицы, дорогой!

– Вот, я готова, – сказала Эми, закрывая платяной шкаф и вынимая из кармана бумагу. – Я хочу, чтобы ты это прочитал и сказал мне, все ли здесь правильно и законно. Я чувствую, что должна сделать это, так как все может случиться, а я не хочу никаких недобрых чувств над моей могилой.

Лори закусил губу и, слегка отвернувшись от своей меланхоличной собеседницы, прочел следующий документ, написанный с похвальной серьезностью и учетом правопи сания:

Моя последняя воля и завищание

Я, Эми Куртис Марч, находясь в здравом уме и твердой памяти, оставляю все мое земное имущество –viz, то есть поименно:

Моему отцу – мои лучшие рисунки, эскизы, карты и прочие произведения, вместе с рамками. Также мои 100 долларов – в его полное распоряжение.

Моей матери – всю мою одежду, кроме голубого перед ника с карманами; также мой портрет и мой медальон, с чувством глубокой любви.

Моей дорогой сестре Маргарет я отдаю мое бирюзовое колечко (если я его получу); также мою зеленую коробку с голубками на крышке; также мой кусочек настоящих кру жев, чтобы носить на шее, и ее портрет моей работы на память о ее «маленькой девочке».

Джо я оставляю мою брошь, склеенную сургучом; также мою бронзовую чернильницу – крышку от нее она сама потеряла – и моего драгоценного гипсового кролика, по тому что мне жаль, что я сожгла ее книжку.

Бесс (если она переживет меня) я оставляю моих ку кол, письменный столик, веер, мои полотняные воротнич ки и мои новые домашние туфли, если она похудеет за время болезни и сможет носить их. И с этим я также оставляю ей мои сожаления, что смеялась над старой Джоанной.

Моему другу и соседу Теодору Лоренсу я завищаю мою папку из папе машье и мою глиняную модель лошади, хотя он и сказал, что у нее нет шеи. Также за его огромную доброту ко мне в горький для меня час любую из моих художественных работ по его выбору, лучше всегоrDame.

Нашему почтенному благодетелю мистеру Лоренсу я оставляю мою лиловую коробку со стеклышком в крышке, которая очень пригодится ему для карандашей и перьев и будет напоминать ему о покойной девочке, которая благо дарит его за милости, оказанные ее семье, и особенно Бесс.

Я желаю, чтобы моя любимая подруга Китти Брайант получила голубой шелковый передник и колечко из золотого бисера вместе с прощальным поцелуем.

Ханне я отдаю шляпную картонку, которую она хотела взять, и все лоскутные покрывала, в надежде, что она будет вспоминать обо мне всякий раз, когда увидит их.

И теперь, распорядившись самым ценным моим имуще ством, я пребываю в надежде, что все будут удовлетворе ны и не станут порицать усопшую. Я прощаю всех и верю, что все мы встретимся, когда прозвучит трубный глас. Аминь.

К сему завещанию мою руку и печать прилагаю в день 20 ноябряAnniDomino 1861.

Эми Кертис Марч

Свидетели:

Эстелла Вальнор, Теодор Лоренс.

Последнее имя было вписано карандашом, и Эми объ яснила, что Лори должен вписать его чернилами и надле жащим образом запечатать бумагу.

– С чего тебе пришло такое в голову? Кто-нибудь говорил тебе, что Бесс раздала свои вещи? – спросил Лори сдержанно, когда Эми положила перед ним кусочек красной тесьмы, сургуч и поставила чернильницу.

Она объяснила, а затем спросила с тревогой:

– Что ты сказал о Бесс?

– Мне жаль, что я заговорил об этом, но, раз уж так случилось, я скажу тебе. Ей было очень плохо на днях, и она сказала Джо, что хочет отдать свое пианино Мег, кошек – тебе, а бедную старую куклу – Джо, чтобы она заботилась о ней ради Бесс. Ей было грустно, что она так мало может оставить, и она просила передать остальным из нас по пряди ее волос и ее сердечный привет дедушке. Ей и в голову не пришло писать заве щание.

Говоря это, Лори подписывал и запечатывал и не поднимал глаз, пока большая слеза не упала на бумагу. Лицо Эми было расстроенным, но она лишь сказала:

– А нельзя ли добавить к завещанию что-нибудь вроде поскриптома?

– Можно, это называется «кодицилл».

– Тогда добавь к моему – я хочу, чтобы все мои волосы были отрезаны и розданы моим друзьям. Я забыла об этом, но хочу, чтобы это было сделано, пусть даже это и испортит мою внешность.

Лори выполнил просьбу, с улыбкой думая об этой по следней и величайшей жертве, принесенной Эми. Затем он около часа развлекал ее и проявил большое участие, узнав о ее горестях. Но когда он собрался уходить, Эми удержала его и шепнула дрожащими губами:

– Бесс в опасности?

– Боюсь, что да, но мы должны надеяться на лучшее, так что не плачь, дорогая. – И Лори обнял ее братским жестом, который принес ей облегчение.

Когда он ушел, она удалилась в свою маленькую часовню и, сидя в сумерках, молилась о Бесс со струящимися по лицу слезами и болью в сердце, чувствуя, что и миллион бирюзовых колечек не утешит ее, если она потеряет свою кроткую маленькую сестру.