Read synchronized with  English 
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

В гостиной наступила полнейшая тишина. Все были поражены. Джепп, удивленный меньше других, заговорил первым.

– Господи! – воскликнул он. – Вы просто великолепны! Тут нет ошибки, мистер Пуаро? Надеюсь, ваши сведения надежны?

– Voilà! Я приготовил список: имена и адреса. Вы, разумеется, должны сами встретиться с этими людьми, и тогда сможете убедиться, что все верно.

– Я в этом убежден! – Джепп понизил голос. – И очень вам признателен. Если бы мы его арестовали… То-то попали бы пальцем в небо! Однако извините меня, сэр, – обратился он к Алфреду Инглторпу, – почему вы не могли сказать все это на дознании?

– Я вам отвечу почему, – перебил его Пуаро. – Ходили определенные слухи…

– В высшей степени злобные и абсолютно недостоверные! – в свою очередь возбужденно перебил его Алфред Инглторп.

– …и мистер Инглторп был очень озабочен тем, чтобы скандал не возобновился именно теперь. Я прав? – закончил Пуаро.

– Вполне, – кивнул Инглторп. – Еще не состоялись похороны, и тело моей бедной Эмили не предали земле. Разве удивительно, что я хотел, чтобы лживые слухи не возобновились!

– Между нами, сэр, – заметил Джепп, – я предпочел бы любые слухи аресту за убийство. Осмелюсь думать, что ваша бедная жена была бы того же мнения. И если бы не мистер Пуаро, вас арестовали бы как пить дать.

– С моей стороны это, без сомнения, было глупо, – пробормотал Инглторп, – но вы не знаете, инспектор, сколько я вынес и как меня преследовали. – И он бросил злобный взгляд на Эвлин Ховард.

– А теперь, сэр, – обратился инспектор к Джону Кавендишу, – я хотел бы осмотреть спальню леди, а после этого немного побеседовать со слугами. Пожалуйста, ни о чем не беспокойтесь. Мистер Пуаро покажет мне дорогу.

Когда мы вышли из комнаты, Пуаро повернулся ко мне и подал знак следовать за ним вверх по лестнице. Там, на лестничной площадке, он схватил меня за руку и отвел в сторону.

– Скорее идите в другое крыло здания, – поспешно проговорил он, – и остановитесь по эту сторону обитой сукном двери. Не уходите, пока я не приду. – Затем, быстро повернувшись, присоединился к детективам.

Я занял позицию у двери, как велел Пуаро, с удивлением размышляя над тем, что скрывается за этой просьбой. Почему я должен стоять на страже именно в этом месте? Но я стоял и задумчиво смотрел вдоль коридора. И вдруг меня осенило, что, за исключением Цинтии Мёрдок, комнаты всех обитателей дома находились именно здесь, в левом крыле здания. Есть ли в этом какая-то связь? Я честно продолжал стоять на своем посту. Шло время. Никто не приходил. Ничего не случалось.

Наконец, минут через двадцать, появился Пуаро.

– Вы не двигались с места? – спросил он.

– Нет, стоял тут неподвижно, как скала. Ничего не случилось.

– О! – По его тону нельзя было понять, доволен он или разочарован. – Вы ничего не видели?

– Нет.

– Тогда, наверное, что-нибудь слышали? Сильный грохот… А, mon ami?

– Нет.

– Возможно ли? О-о! Я недоволен собой. Вообще-то я не так неуклюж, но тут сделал слабый жест левой рукой – и столик у кровати упал!

Мне знакомы жесты Пуаро, но он был так по-детски раздосадован и огорчен, что я поспешил его утешить:

– Неважно, старина! Какое это имеет значение? Ваш триумф, который вы произвели внизу, в гостиной, привел меня в восторг. Это было сюрпризом для всех, уверяю вас! По-моему, в романе мистера Инглторпа с миссис Рэйкс должно быть нечто большее, чем мы предполагали, коли он так упорно помалкивал. Что вы собираетесь делать теперь, Пуаро? Где эти парни из Скотленд-Ярда?

– Спустились вниз, чтобы расспросить слуг. Я показал им все вещественные доказательства. Надо сказать, Джепп меня разочаровал. Никакого метода!

– Хэлло! – воскликнул я, выглянув в окно. – Это доктор Бауэрштейн. По-моему, Пуаро, вы правы насчет этого человека. Мне он не нравится.

– Он умен, – задумчиво напомнил Пуаро.

– О, дьявольски умен! Должен признаться, я очень обрадовался, увидев его во вторник в таком плачевном состоянии. Вы бы на него посмотрели! Ничего подобного вам видеть не приходилось! – И я рассказал о злосчастном приключении доктора. – Он выглядел как настоящее пугало! В грязи с головы до пят.

– Значит, вы его видели?

– Да. Он, правда, не хотел входить в дом (это было как раз после ужина), но мистер Инглторп настоял.

– Что? – Пуаро порывисто схватил меня за плечи. – Доктор Бауэрштейн был здесь во вторник вечером? И вы мне ничего не сказали? Почему вы мне об этом не сказали? Почему? Почему? – Он был вне себя, прямо в неистовстве.

– Мой дорогой Пуаро! – попытался я его увещевать. – Право же, я никогда бы не подумал, что мой рассказ может вас заинтересовать. И не знал, что это важно.

– Важно?! Это имеет первостепенное значение! Итак, доктор Бауэрштейн был здесь во вторник ночью… в ночь убийства! Гастингс, разве вы не понимаете? Да, это меняет все… Все! – Неожиданно он, видимо, принял решение. – Allons! Мы должны действовать немедленно. Где мистер Кавендиш?

Мы нашли Джона в курительной комнате. Пуаро направился прямо к нему:

– Мистер Кавендиш, у меня важное дело в Тэдминстере. Новая улика. Могу я воспользоваться вашей машиной?

– Разумеется. Вы хотите ехать сейчас?

– Если не возражаете.

Джон велел подать машину к подъезду. Через десять минут мы уже мчались через парк, а затем по главной улице к Тэдминстеру.

– А теперь, Пуаро, может, вы мне все-таки объясните, в чем дело? – покорно попросил я.

– Ну что же, mon ami . О многом вы и сами, наверное, уже догадались. Вы, разумеется, понимаете, что теперь, когда мистер Инглторп вне подозрений, положение сильно изменилось. Мы оказались лицом к лицу с новой проблемой. Нам известно, что есть человек, который не покупал яд. Мы избавились от сфабрикованных улик, теперь займемся настоящими. Я убежден, что любой из домочадцев, за исключением миссис Кавендиш, которая в это время играла с вами с теннис, мог в понедельник вечером персонифицировать мистера Инглторпа. Пойдем дальше. У нас есть также его заявление о том, что он оставил чашку кофе в холле. Никто во время дознания не обратил на это внимания… Однако теперь этот факт приобретает другое значение. Необходимо узнать, кто же все-таки отнес кофе миссис Инглторп или проходил через холл, когда там стоял кофе. Из вашего рассказа следует, что можно сказать точно – миссис Кавендиш и мадемуазель Цинтия к кофе не приближались.

– Да, это так, – согласился я, почувствовав при этом невыразимое облегчение. Конечно же, подозрение не должно было пасть на Мэри Кавендиш!

– Сняв с Алфреда Инглторпа подозрения, – продолжал Пуаро, – я вынужден действовать быстрее. Пока все думали, что я его преследую, настоящий преступник не был настороже. Теперь же он будет вдвое осторожнее. Да… вдвое осторожнее! – Пуаро резко повернулся ко мне: – Скажите, Гастингс, вы сами… вы кого-нибудь подозреваете?

Я заколебался. Сказать по правде, утром одна идея раз-другой мелькнула в моем мозгу. Но поскольку она показалась мне экстравагантной, даже дикой, я отказался от нее, как от абсурдной. И тем не менее не забыл.

– Это настолько глупо, – пробормотал я, – что вряд ли можно назвать подозрением.

– Полно! – настойчиво подбодрил меня Пуаро. – Не бойтесь! Выскажитесь! Инстинкт всегда необходимо принимать во внимание.

– Ну что ж, – вырвалось у меня, – это, конечно, абсурдно… однако я подозреваю, что мисс Ховард не говорит всего, что знает.

– Мисс Ховард?

– Да… вы будете надо мной смеяться…

– С какой стати? Почему я должен смеяться?

– Я невольно чувствую, – продолжал я, преодолевая неловкость, – что мы оставили ее в стороне от возможных подозрений просто потому, что ее в это время не было в Стайлз-Корт. Но, в конце концов, она находилась всего в пятнадцати милях отсюда. Машина за полчаса преодолеет этот путь. Можем ли мы с уверенностью утверждать, что мисс Ховард в ночь убийства находилась далеко от Стайлза?

– Да, друг мой, можем, – неожиданно подтвердил Пуаро. – Я сразу же позвонил по телефону в госпиталь, где она работала.

– И что же?

– Узнал, что во вторник она заступила на дежурство в полдень, но, так как неожиданно поступила новая партия раненых, мисс Ховард любезно предложила остаться и на ночное дежурство, что и было принято с благодарностью. Так что это подозрение отпадает.

– О! – протянул я в некотором замешательстве. – Однако ее невероятная неприязнь к мистеру Инглторпу невольно вызывает подозрение. Мне кажется, мисс Ховард сделает против него все, что угодно! И по-моему, она может что-то знать об уничтожении завещания. Могла, например, ошибочно сжечь новое завещание, приняв его за более раннее, составленное миссис Инглторп в пользу мужа. Мисс Ховард категорически настроена против Алфреда. Она его просто ненавидит!

– Вы считаете ее ненависть к Алфреду Инглторпу неестественной?

– Д-да-а… Пожалуй. По-моему, в этом вопросе она просто теряет рассудок.

Пуаро энергично покачал головой:

– Нет-нет! Тут вы ошибаетесь. В мисс Ховард нет ничего ни слабоумного, ни ненормального. Она прекрасный образец здорового, уравновешенного английского характера. Мисс Ховард – само здравомыслие!

– И все-таки ее ненависть к Алфреду Инглторпу выглядит почти как мания! Я даже предположил, что, возможно, она хотела отравить его, а яд каким-то образом по ошибке достался мисс Инглторп. Хотя совершенно не понимаю, как это могло быть сделано. Вообще все выглядит до крайности нелепо, даже абсурдно.

– Вы правы в одном, Гастингс. Всегда разумно подозревать всех, до тех пор пока вы логично и безусловно не докажете невиновность каждого из них. Скажите, какие, по-вашему, есть возражения против того, что мисс Ховард намеренно отравила миссис Инглторп?

– Мисс Ховард была ей предана! – воскликнул я.

Пуаро раздраженно щелкнул языком.

– Вы рассуждаете как ребенок! Если мисс Ховард была способна отравить старую леди, она могла отлично симулировать преданность! Нет, мы должны искать истину где-то в другом месте. Вы абсолютно правы в вашем предположении, что ненависть мисс Ховард к мистеру Инглторпу слишком неистова, чтобы выглядеть естественной, но вы пришли к абсолютно неверному заключению. Я сделал другие выводы, которые считаю верными, но не будем пока о них говорить. – Минуту помолчав, Пуаро добавил: – По-моему, есть одно непоколебимое возражение против того, что мисс Ховард является убийцей.

– И что же это?

– То, что смерть миссис Инглторп ей не приносит никакой пользы. А убийства без причины не бывает.

Я задумался.

– А не могла миссис Инглторп составить завещание в ее пользу?

Пуаро покачал головой.

– Но ведь вы сами высказали такое предположение мистеру Уэллсу, – удивился я.

Пуаро улыбнулся:

– Это было сделано умышленно, с определенной целью. Я не хотел упоминать имени человека, которое действительно было у меня на уме. Мисс Ховард занимала сходное положение, поэтому я назвал ее.

– И все-таки миссис Инглторп могла бы это сделать. В самом деле, завещание, составленное после полудня в день ее смерти, могло…

Пуаро снова затряс головой, да так энергично, что я замолчал.

– Нет, друг мой! У меня есть маленькая идея по поводу этого завещания. Но я могу сказать вам лишь одно: оно не было в пользу мисс Ховард.

Я принял его заверения, хотя на самом деле не понимал, как он мог быть настолько в этом уверен.

– Ну что же! – вздохнул я. – Таким образом, мы оправдали и мисс Ховард. Вообще-то это ваша вина, что я стал ее подозревать. Я имею в виду то, что вы сказали относительно ее показаний на дознании.

Пуаро выглядел озадаченным:

– Что же я сказал?

– Вы не помните? Это было, когда я назвал ее и Джона Кавендиша единственными вне подозрений.

– О-о!.. Да, в самом деле. – Казалось, он немного сконфузился, но быстро справился с собой. – Между прочим, Гастингс, я хотел бы вас кое о чем попросить.

– Разумеется! О чем же?

– Когда окажетесь наедине с Лоуренсом Кавендишем, пожалуйста, скажите ему следующее: «У меня к вам поручение от Пуаро. Он велел вам передать: „Найдите еще одну кофейную чашку, и вы успокоитесь!“ Ни больше ни меньше.

– «Найдите еще одну кофейную чашку, и вы успокоитесь»? – повторил я, совершенно ничего не понимая.

– Отлично!

– Но что это значит?

– О-о! Попробуйте узнать сами. Все факты вам известны. Просто скажите ему это и послушайте, что он ответит.

– Очень хорошо… но все это невероятно загадочно!

В это время мы въезжали в Тэдминстер, и Пуаро попросил водителя подъехать к дому с вывеской: «Аптекарь. Проводятся анализы».

У аптеки он выскочил из машины, вошел внутрь и через несколько минут вернулся.

– Ну вот, – сообщил Пуаро, – это все, что я должен был сделать.

– А что вы там делали? – спросил я с непритворным интересом.

– Оставил кое-что для анализа.

– Что именно?

– Немного какао, которое взял из кастрюльки в спальне миссис Инглторп.

– Но этот анализ уже делали! – воскликнул я, совершенно озадаченный. – Какао занимался доктор Бауэрштейн, и вы тогда еще посмеялись над возможностью содержания в нем стрихнина.

– Я знаю, что доктор Бауэрштейн уже проводил анализ какао, – спокойно отозвался Пуаро.

– В таком случае зачем же делать еще раз?

– Ну, скажем, это моя прихоть. Мне захотелось повторить анализ. Вот и все!

Больше я не смог вытянуть из него ни слова.

Эти действия Пуаро были для меня загадкой. Я не видел в них никакого смысла. Тем не менее моя вера в Пуаро, которая одно время несколько поблекла и пошатнулась, с момента его триумфального доказательства невиновности Алфреда Инглторпа полностью восстановилась.

Похороны миссис Инглторп состоялись на следующий день. В понедельник, когда я спустился к позднему завтраку, Джон отвел меня в сторону и сообщил, что мистер Инглторп уезжает, чтобы поселиться в «Стайлз-Армс», пока его планы не примут окончательного вида.

– Поистине, Гастингс, его отъезд – большое облегчение! – признался мой честный друг. – Было достаточно скверно, когда все мы думали, что это он совершил убийство, но, черт побери, по-моему, не лучше и теперь, когда мы чувствуем себя виноватыми в том, что так на него набросились. Фактически мы относились к нему отвратительно! Конечно, все свидетельствовало против него, и я не думаю, что нас можно обвинить, будто мы сделали поспешные выводы. И все-таки что ни говорите, а мы были не правы, и теперь у всех появилось неприятное чувство необходимости загладить свою вину, что очень трудно сделать, поскольку этот тип по-прежнему всем неприятен. Дьявольски неловкая ситуация! Я ему признателен за то, что у него хватило такта уехать. Очень хорошо, что Стайлз-Корт не принадлежал моей матери и она не могла оставить его этому типу. Не могу себе представить, как он здесь хозяйничал бы! Деньги – другое дело. Сможет – пожалуйста! Пусть забирает.

– Вы будете в состоянии содержать имение? – поинтересовался я.

– О да! Правда, предстоит заплатить налог на наследство, но половина денег моего отца передается вместе с имением. К тому же Лоуренс пока остается с нами, так что сохранится и его доля. Сначала нам, конечно, будет туговато, потому что, как вы уже знаете, я оказался в несколько затруднительном финансовом положении. Но теперь эти парни подождут.

В связи с предстоящим отъездом мистера Инглторпа все почувствовали облегчение, и завтрак прошел в самом благодушном настроении, какого не было со дня трагедии. Цинтия, юная и жизнерадостная, снова выглядела хорошенькой, и мы все, за исключением Лоуренса, который, как всегда, был мрачным и нервным, пребывали в довольно веселом настроении в надежде на многообещающее будущее.

Газеты, разумеется, были полны описаний недавней трагедии. Кричащие заголовки, кое-как слепленные биографии каждого члена семьи, инсинуации и выпады, знакомые намеки на то, будто у полиции есть улики и версии, – ничто не было упущено. Ярких событий в эти дни не было; на военном фронте наступило временное затишье, потому газеты с жадностью ухватились за преступление в светском обществе. «Загадочное преступление в Стайлзе» стало основной темой момента.

Естественно, все это очень раздражало. Дом постоянно осаждали репортеры. Их настойчиво отказывались принимать, но они упорно продолжали осаждать деревню и округу, подстерегая с фотоаппаратами каждого неосторожного члена семьи. Все мы оказались объектами их назойливого внимания.

Детективы из Скотленд-Ярда появлялись и исчезали, расспрашивали, осматривали, проверяли. Они все подмечали и были неразговорчивы. Мы не знали, в каком направлении они работают, имелись ли у них какие-нибудь значительные улики или все обречено было остаться в категории «неразгаданных преступлений».

После завтрака Доркас подошла ко мне с довольно таинственным видом и спросила, может ли она со мной поговорить.

– Конечно. В чем дело, Доркас?

– Я подумала, сэр… Может, вы сегодня увидите бельгийского джентльмена?

Я кивнул.

– Так вот, сэр. Помните, как он допытывался про зеленое платье? Хотел узнать, было ли такое у моей госпожи или у кого другого в доме?

– Да-да! Вы его нашли?

– Нет, сэр, но я вспомнила про то, что молодые джентльмены (Джон и Лоуренс оставались для Доркас «молодыми джентльменами») называли «маскарадным ящиком». Этот ящик стоит на чердаке, сэр. Большой такой сундук, набитый старой одеждой, маскарадными костюмами и всем таким прочим. Мне вдруг пришло в голову, может, там есть зеленое платье. Так что, если вы скажете бельгийскому джентльмену…

– Обязательно скажу, Доркас, – пообещал я.

– Большое спасибо, сэр! Он очень приятный джентльмен. Не то что эти двое из Лондона… Везде суют свой нос, все выспрашивают. Вообще-то к иностранцам у меня душа не лежит, но в газетах пишут, будто эти храбрые бельгийцы не то что обычные иностранцы, и, уж конечно, ваш друг – самый вежливый джентльмен!

Милая старая Доркас! Когда она стояла, подняв ко мне честное, доброе лицо, я подумал, какой это чудесный образец верного слуги старых времен, которые теперь быстро исчезают.

Я решил сразу пойти в деревню и поискать Пуаро, но встретил его, когда он подходил к дому, и сразу передал ему то, что сообщила Доркас.

– Ах, славная Доркас! Посмотрим этот сундук, хотя… Но неважно! Давайте все равно проверим.

Мы вошли в дом через открытую застекленную дверь. В холле никого не было, и мы отправились прямо на чердак.

Там действительно стоял сундук прекрасной старинной работы, украшенный медными гвоздями и доверху наполненный разнообразными маскарадными костюмами.

Пуаро принялся бесцеремонно вынимать их прямо на пол. Среди вещей мелькнули две зеленые ткани разных оттенков, но Пуаро только покачал головой. Он как-то без особого желания отнесся к поискам, будто не ожидал обнаружить ничего интересного. Но вдруг с живостью воскликнул:

– Что это? Посмотрите!

Сундук был почти пуст, а на самом его дне покоилась великолепная черная борода.

– Ого! – явно обрадовался Пуаро, вынимая ее из сундука. А повертев в руках и внимательно разглядев, оценил: – Новая. Да, совершенно новая.

После минутного колебания он положил бороду обратно в сундук, побросал на нее все остальные вещи и быстро спустился вниз. Там направился прямо в буфетную, где Доркас в это время деловито начищала серебро.

Пуаро с истинно галльской любезностью пожелал ей доброго утра.

– Мы посмотрели все в сундуке, Доркас, – сразу начал он. – Я вам очень признателен. Там и правда прекрасная коллекция нарядов. Могу я спросить – и часто они используются?

– Видите ли, сэр, теперь не очень-то часто, хотя время от времени у нас бывают «вечера переодеваний», как их называют молодые джентльмены. Иногда очень забавно смотреть, сэр! Особенно на мистера Лоуренса. Страшно смешно! Помню, как-то вечером он спустился по лестнице наряженный персидским царем. Сказал, это что-то вроде восточного короля. В руках у него был большой нож для разрезания бумаги. Подходит ко мне и говорит: «Доркас, вы должны относиться ко мне с большим уважением. В руках у меня остро наточенный ятаган, и если вы мне не угодите – ваша голова с плеч!» Мисс Цинтия была, как они говорили, апаш или что-то похожее. В общем, что-то вроде бандита, только на французский манер. Ну и вид у нее был! Вы никогда не поверили бы, что такая хорошенькая юная леди может сделать из себя этакого разбойника. Никто бы ее не узнал!

– Должно быть, это были очень веселые вечера, – добродушно заметил Пуаро. – И наверное, у мистера Лоуренса, когда он нарядился персидским шахом, была та чудесная черная борода? Мы нашли ее в сундуке.

– У него и вправду была борода, сэр, – улыбаясь, ответила Доркас. – И я ее хорошо помню, потому что для этой самой бороды он взял у меня два мотка черной шерсти! Она была как настоящая! Если, конечно, смотреть издали. Я совсем и не знала, что на чердаке есть борода. Наверное, она попала туда совсем недавно. Я знаю, там был рыжий парик, а никаких других волос не было. Они, когда маскарадничали, намазывались жженой пробкой… Хотя потом от нее очень трудно избавиться. Как-то раз мисс Цинтия нарядилась негром. Ну и хлопот было с ней, пока отмыли!

– Значит, Доркас о черной бороде ничего не знает, – задумчиво произнес Пуаро, когда мы снова оказались в холле.

– Вы думаете, это та самая борода? – нетерпеливо прошептал я.

Пуаро кивнул:

– Конечно. Вы заметили, что она подстрижена?

– Нет.

– Ее подстригали, чтобы придать форму бороды мистера Инглторпа, и я обнаружил один или два срезанных волоса. Да, Гастингс, дело это, видимо, непростое и очень запутанное.

– Интересно, кто положил ее в сундук?

– Кто-то, обладающий немалым умом, – сухо заметил Пуаро. – Вы понимаете, что выбрано такое место в доме, где на нее не обратят внимания? Да, преступник умен. Однако мы должны быть умнее. Мы должны быть настолько умными, чтобы преступник нас не только не подозревал, но и вообще не считал умными.

Я неохотно кивнул.

– Тут, mon ami , вы можете оказать мне огромную помощь.

Я порадовался оказанному доверию. Иногда мне казалось, что Пуаро меня недооценивает.

– Да, – продолжал он, задумчиво глядя на меня. – Ваша помощь будет просто бесценна.

Естественно, слышать это из уст Пуаро было очень лестно, однако следующие его слова оказались не так приятны.

– У меня должен быть в доме еще союзник, – задумчиво произнес он.

– У вас есть я.

– Правда, но этого недостаточно.

Я был крайне уязвлен и не скрыл этого. Пуаро поторопился объясниться:

– Вы не совсем поняли, что я имел в виду. Всем известно, что вы работаете вместе со мной. Я хочу иметь кого-нибудь, кто никоим образом с нами не связан.

– О, понимаю. Как насчет Джона?

– Нет, – возразил Пуаро. – Думаю, он не подойдет.

– Пожалуй, старина Джон не очень умен, – сказал я задумчиво.

– Сюда идет мисс Ховард, – неожиданно торопливо прошептал Пуаро. – Она как раз подходит, но я у нее на плохом счету с тех пор, как снял обвинение с мистера Инглторпа. Тем не менее можно попробовать.

На просьбу Пуаро о короткой, всего в несколько минут, беседе мисс Ховард ответила небрежным, почти невежливым кивком.

– Ну, мсье Пуаро, – буркнула она. – В чем дело? Выкладывайте! Я занята.

– Вы помните, мадемуазель, что я однажды просил вас мне помочь?

– Да, помню, – леди кивнула, – и я ответила, что с удовольствием помогу… повесить Алфреда Инглторпа.

– О! – Пуаро внимательно посмотрел на нее. – Мисс Ховард, я задам вам один вопрос и прошу вас ответить на него честно.

– Никогда не говорю неправды, – резко бросила она.

– Так вот! – невозмутимо продолжал Пуаро. – Вы все еще верите, что миссис Инглторп отравил ее муж?

– Что вы имеете в виду? Не думайте, что все эти ваши объяснения хоть чуть-чуть на меня повлияли! Я согласна, что не он покупал в аптеке стрихнин. Ну и что? Мог размочить бумажку для ловли мух. Я вам с самого начала так говорила!

– Там мышьяк… не стрихнин, – мягко сообщил Пуаро.

– Какое это имеет значение? Мышьяк с таким же успехом убрал бы с пути бедняжку Эмили, как и стрихнин. Если я убеждена, что ее убил Алфред Инглторп, для меня не имеет значения, как он это сделал.

– Совершенно верно! Если вы убеждены, что он это сделал, – спокойно заметил Пуаро. – Хорошо, поставлю вопрос иначе. В глубине души вы когда-нибудь верили, что миссис Инглторп отравил ее муж?

– Господи! – воскликнула мисс Ховард. – Да разве я не говорила всегда, что этот человек негодяй?! Разве я вам не говорила, что он убьет жену в ее собственной постели? Разве не я всегда смертельно его ненавидела?

– Совершенно верно, – повторил Пуаро. – И это подтверждает мою маленькую догадку.

– Какую еще маленькую догадку?

– Мисс Ховард, вы помните разговор, который состоялся в тот день, когда мой друг впервые появился в Стайлз-Корт? Он передал мне его. Тогда была сказана одна фраза, которая произвела на него сильное впечатление. Вы помните высказанное вами убеждение, что если кто-нибудь из близких вам людей окажется убит, то вы интуитивно будете знать преступника, хотя и не сможете это доказать?

– Да, помню. Говорила. И верю, что это так и есть! Вы, наверное, думаете, что это чушь?

– Ни в коем случае!

– И все-таки вы не желаете обратить внимание на мое интуитивное чувство по отношению к Алфреду Инглторпу.

– Нет, – отрезал Пуаро. – Потому что ваша интуиция указывает вам не на мистера Инглторпа.

– Что?!

– Вы хотите верить, что он совершил преступление. Верите, что он способен на это. Но ваша интуиция говорит вам, что мистер Инглторп его не совершал. Больше того, ваша интуиция вам говорит… Мне продолжать?

Пораженная мисс Ховард пристально уставилась на него. Потом сделала легкий подтверждающий жест рукой.

– Сказать вам, почему вы так непримиримо настроены против мистера Инглторпа? Вы просто пытаетесь подавить вашу интуицию, которая подсказывает вам другое имя…

– Нет-нет-нет! – вдруг неистово закричала мисс Ховард, вскинув руки. – Не говорите! О, не называйте его! Это неправда! Это не может быть правдой! Я не знаю, что вселило в мою голову такую дикую… такую отвратительную и ужасную мысль!

– Я прав, не так ли? – невозмутимо спросил Пуаро.

– Да, да… Вы, должно быть, колдун, раз вам удалось угадать. Но этого не может быть… Это слишком чудовищно! Это должен быть Алфред Инглторп.

Пуаро мрачно покачал головой.

– Не спрашивайте меня об этом, – продолжала мисс Ховард, – потому что я вам не скажу. Я не хочу признаваться в этом даже самой себе. Должно быть, я сошла с ума, раз подобные мысли приходят мне в голову.

Пуаро кивнул. Казалось, он был удовлетворен.

– Я не буду ни о чем вас спрашивать. Мне достаточно того, что моя догадка подтвердилась. У меня… тоже есть интуиция. Мы оба действуем в одном направлении.

– Не просите меня помочь, потому что я не стану. Я и пальцем не пошевелю, чтобы… чтобы… – Она заколебалась.

– Вы невольно будете мне помогать. Я ни о чем вас не прошу… Однако вы все-таки будете моим союзником. Вы не сможете иначе. Вы сделаете единственное, что я от вас хочу.

– А именно?

– Будете наблюдать.

Эвлин Ховард наклонила голову:

– Да, я не могу этого не делать. Я всегда наблюдаю… всегда надеюсь найти подтверждение тому, что ошибаюсь.

– Если мы окажемся не правы, тем лучше! – заявил Пуаро. – Я сам буду доволен больше, чем кто бы то ни было. Но если мы правы, мисс Ховард, на чьей стороне вы тогда будете?

– Я не знаю… не знаю…

– Полно! Ну же!

– Это можно было бы скрыть.

– Замалчивания не должно быть.

– Но Эмили сама… – Она умолкла.

– Мисс Ховард, – печально произнес Пуаро, – это вас недостойно.

Она вдруг отняла руки от лица.

– Да, – сказала она очень тихо, – это говорила не Эвлин Ховард! – Она гордо подняла голову. – Но теперь говорит Эвлин Ховард! И она на стороне справедливости! Чего бы это ни стоило. – И с этими словами твердой поступью решительно вышла из комнаты.

– Она очень ценный союзник, – произнес Пуаро, глядя ей вслед. – У этой женщины, Гастингс, есть не только сердце, но и мозги!

Я ничего не ответил.

– Интуиция – замечательная штука! – задумчиво продолжил Пуаро. – Ее нельзя ни объяснить, ни проигнорировать.

– Мисс Ховард и вы, похоже, знали, о ком говорите, – холодно проговорил я. – И возможно, даже не можете себе представить, что для меня это темный лес!

– В самом деле?

– Да. Просветите меня, пожалуйста!

Минуту-другую Пуаро внимательно смотрел на меня. Потом, к моему величайшему удивлению, решительно покачал головой:

– Нет, друг мой.

– О, послушайте! Почему же?

– Двух человек на один секрет достаточно.

– Мне кажется, это несправедливо – скрывать от меня факты.

– Фактов я не скрываю. Каждый известный мне факт является также и вашим достоянием. Из них вы можете сделать собственные выводы. А это вопрос идей.

– И все-таки было бы интересно знать.

Пуаро вновь серьезно посмотрел на меня и опять покачал головой.

– Видите ли, – с грустью произнес он, – у вас нет интуиции.

– Только что вы требовали интеллекта, – заметил я.

– Они часто сопутствуют друг другу, – загадочно произнес Пуаро.

Его высказывание показалось мне настолько неуместным, что я даже не потрудился на него ответить. Однако решил, что если сделаю какие-нибудь интересные и важные открытия (в чем я не сомневался!), то буду держать их при себе и удивлю Пуаро окончательным результатом.

Порой наступает время, когда человек обязан самоутвердиться.