Read synchronized with  English 
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

К моему величайшему неудовольствию, Пуаро не оказалось дома. Старый бельгиец, открывший дверь на мой стук, сообщил, что, по его мнению, Пуаро уехал в Лондон.

Я был ошеломлен. С какой стати он отправился в Лондон? Что Пуаро там делать? Было это внезапное решение или он уже принял его, когда расстался со мной несколько часов назад?

Несколько раздраженный, я снова направился в Стайлз. В отсутствие Пуаро я не знал, как мне дальше действовать. Ожидал ли Пуаро этого ареста? Что послужило его причиной?

Ответить на эти вопросы я не мог и не представлял, как мне вести себя дальше. Должен ли я сообщить об аресте Бауэрштейна остальным? Мне не хотелось признаваться самому себе, но меня тяготила мысль о Мэри Кавендиш. Не будет ли для нее это известие ужасным шоком? Я полностью отбросил прежние свои подозрения. Мэри не могла быть вовлечена в преступление, иначе я уловил бы хоть какой-нибудь намек. Но и скрыть от нее известие об аресте Бауэрштейна не было возможности. Завтра же о нем сообщат во всех газетах. И все-таки я не решался все рассказать. Если бы здесь был Пуаро, я мог бы спросить у него совета. Непонятно, что же заставило его так неожиданно отправиться в Лондон?

Однако мое мнение о проницательности Пуаро невероятно выросло. Если бы не он, мне никогда не пришло бы в голову заподозрить доктора! Да, этот странный, невысокого роста человек определенно очень умен!

Немного поразмыслив, я все-таки счел нужным сообщить Джону об аресте Бауэрштейна. Пусть сам решает, ставить ли об этом в известность всех домочадцев.

Услышав новость, Джон протяжно свистнул:

– Вот это да! Выходит, вы были правы. А я тогда просто не мог этому поверить.

– Да, это кажется странным, пока не привыкнешь к такой мысли и не убедишься, как все подходит. Что же нам теперь делать? Конечно, завтра и так все узнают.

Джон задумался.

– Неважно, – принял он наконец решение, – сейчас мы ничего сообщать не будем. В этом нет надобности. Как говорится, все и так скоро станет известно.

Однако на другой день, встав рано утром и с нетерпением развернув газету, я, к моему величайшему удивлению, не нашел в ней ни слова об аресте! Прочитал колонку с обычным несущественным сообщением об «отравлении в Стайлзе», и ничего больше! Это было совершенно необъяснимо, но я подумал, что Джепп из каких-то своих соображений не хочет, чтобы новость попала на страницы газет. Меня это немного взволновало, так как возникала возможность дальнейших арестов.

После завтрака я решил пройти в деревню, чтобы узнать, не вернулся ли Пуаро. Но не успел выйти из дома, как в одной из застекленных дверей появилось его лицо и хорошо знакомый голос произнес:

– Bonjour, mon ami!

– Пуаро! – воскликнул я с облегчением и, схватив его за руки, втянул в комнату. По-моему, никогда и никого я не был так рад видеть. – Послушайте! Я никому не сказал об аресте, кроме Джона. Я действовал правильно?

– Друг мой, – ответил Пуаро, – я не понимаю, о чем вы говорите.

– Конечно, об аресте доктора Бауэрштейна! – нетерпеливо уточнил я.

– Значит, Бауэрштейн арестован?

– Вы об этом не знали?

– Не имел ни малейшего понятия. – Немного помолчав, Пуаро добавил: – Хотя меня это не удивляет. В конце концов, мы всего лишь в четырех милях от побережья.

– От побережья? – озадаченно повторил я. – При чем тут побережье?

Пуаро пожал плечами:

– Но ведь это очевидно.

– Только не мне! Может быть, я туп, но никак не пойму, какое отношение близость побережья имеет к убийству миссис Инглторп.

– Конечно, никакого, – улыбнулся Пуаро. – Мы ведь говорим об аресте доктора Бауэрштейна.

– Ну да! Он арестован за убийство миссис Инглторп.

– Что? – воскликнул Пуаро с живейшим любопытством. – Доктор Бауэрштейн арестован за убийство миссис Инглторп?

– Да.

– Невероятно! Это было бы слишком хорошим фарсом! Кто вам это сказал, друг мой?

– Видите ли, ничего определенного никто мне не говорил, – признался я, – но он арестован.

– О да! Вполне возможно. Но он арестован за шпионаж, mon ami!

– Шпионаж?! – выдохнул я.

– Совершенно верно.

– Не за отравление миссис Инглторп?

– Нет, конечно. Если только наш друг Джепп не потерял рассудок окончательно, – спокойно пояснил Пуаро.

– Но… но мне казалось, вы сами так думали!

Удивленный взгляд Пуаро выражал недоумение – и как только мне могла прийти в голову подобная абсурдная мысль?

– Вы хотите сказать, что доктор Бауэрштейн – шпион? – медленно проговорил я.

Пуаро кивнул.

– Вы сами этого не подозревали? – спросил он.

– Никогда! Я и подумать не мог…

– А вам не казалось странным, что знаменитый лондонский специалист похоронил себя в такой деревушке? У вас не вызывала удивления привычка доктора бродить ночью по округе?

– Нет, – признал я. – Даже не обращал на это внимания.

– Он родился в Германии, – задумчиво продолжал Пуаро, – хотя уже так долго занимается практикой в этой стране, что никто о нем не думает иначе как об англичанине. Натурализовался уже лет пятнадцать тому назад. Очень умный человек… разумеется, еврей.

– Мерзавец! – негодующе воскликнул я.

– Ничуть! Напротив, патриот. Подумайте только, что он теряет. Им стоит восхищаться.

Я не мог подойти к этому так же философски, как Пуаро.

– Надо же, и миссис Кавендиш бродила с ним по всей округе! – продолжал я негодовать.

– Да. Полагаю, он находил это знакомство очень полезным, – заметил Пуаро. – Поскольку слухи соединяли их имена вместе, то любые другие выходки доктора проходили незамеченными.

– Значит, вы полагаете, что он никогда по-настоящему ее не любил? – нетерпеливо спросил я… пожалуй, слишком нетерпеливо при подобных обстоятельствах.

– Этого, разумеется, я сказать не могу, однако… Хотите, Гастингс, я выскажу мое личное мнение?

– Да.

– Оно заключается в следующем: миссис Кавендиш не любит и никогда ни на йоту не любила доктора Бауэрштейна!

– Вы действительно так думаете? – Я не мог скрыть удовольствия.

– Вполне в этом уверен. И могу объяснить почему.

– Да?

– Потому что она любит кого-то другого.

– О!

Что имел в виду Пуаро? Но меня помимо моей воли вдруг охватило странное ощущение. Правда, что касается женщин, я не тщеславен, только мне припомнились некоторые обстоятельства, воспринятые мною раньше, пожалуй, слишком легко, однако теперь, казалось, указывавшие…

Мои приятные мысли были прерваны появлением мисс Ховард. Она поспешно огляделась вокруг, чтобы убедиться, что никого другого в комнате нет, затем вынула из кармана старый лист оберточной бумаги и подала его Пуаро.

– Наверху платяного шкафа, – загадочно пробормотала она и поспешно покинула комнату.

Пуаро с нетерпением развернул лист и, удовлетворенно кивнув, разложил его на столе.

– Посмотрите, Гастингс, какая, по-вашему, это буква – «Q» или «L»?

Лист бумаги оказался довольно пыльным, как будто какое-то время лежал открытым. Внимание Пуаро привлекла наклейка, на которой было напечатано: «Господа Паркинсоны, известные театральные костюмеры» и адрес – Кавендиш (инициал непонятен), эсквайр, Стайлз-Корт, Стайлз-Сент-Мэри, Эссекс.

– Это может быть «T» или «L», – сказал я, старательно изучив буквы, – но, конечно, не «Q».

– Хорошо, – подтвердил Пуаро, сворачивая бумагу. – Я согласен с вами, что это «L».

– Откуда это? – полюбопытствовал я. – Важная находка?

– Не очень. Однако она подтверждает мое предположение. Я подозревал о ее существовании и направил мисс Ховард на поиски. Как видите, они оказались успешными.

– Что она имела в виду, говоря: «Наверху платяного шкафа»?

– Хотела сказать, что нашла его именно там, – пояснил Пуаро.

– Странное место для куска оберточной бумаги, – задумчиво произнес я.

– Ничуть. Верх платяного шкафа – отличное место для хранения оберточной бумаги и картонных коробок. Я сам постоянно держу их там. Аккуратно уложенные, они не раздражают глаз.

– Пуаро, – серьезно спросил я, – вы уже пришли к какому-нибудь выводу по поводу этого преступления?

– Да… Я хочу сказать, что знаю, кто его совершил.

– О!

– Но, кроме предположений, у меня, к сожалению, нет никаких доказательств. Разве что… – Неожиданно он схватил меня за руку и потащил вниз, в волнении закричав по-французски: – Мадемуазель Доркас! Un moment, s'il vous plaît!

Взволнованная Доркас поспешно вышла из буфетной.

– Дорогая Доркас, у меня появилась идея… маленькая идея… Если она окажется верной – какой чудесный шанс! Скажите, в понедельник, не во вторник, Доркас, а именно в понедельник, за день до трагедии, не случилось ли чего с колокольчиком в спальне миссис Инглторп?

Доркас удивилась:

– Да, сэр, теперь, когда вы напомнили… И правда случилось… Хотя ума не приложу, как вы про это узнали. Должно быть, мыши перегрызли проволочку. Во вторник утром пришел человек и все исправил.

С восторженным возгласом Пуаро схватил меня за руку и потянул в комнату.

– Видите, не нужно искать внешних доказательств… Нет! Достаточно сообразительности. Однако плоть человеческая слаба… Оказавшись на верном пути, испытываешь истинное удовольствие! Ах, друг мой, я словно заново родился! Я бегу! Скачу! – Он и правда выскочил из дома и побежал, подпрыгивая, по краю лужайки.

– Что случилось с вашим знаменитым другом? – послышался голос за моей спиной. Я повернулся и увидел Мэри Кавендиш. Она улыбалась, и я тоже улыбнулся в ответ. – В чем дело?

– Сказать по правде, я и сам не знаю. Пуаро задал Доркас несколько вопросов о колокольчике в спальне миссис Инглторп и пришел в такой восторг от ее ответа, что стал дурачиться. Вы сами видели!

Мэри засмеялась:

– Как странно! Посмотрите, он выходит из калитки. Значит, сегодня больше не вернется?

– Право, не знаю. Я давно отказался от попыток угадать, что он сделает дальше.

– Скажите, мистер Гастингс, ваш друг немного не в себе?

– Честное слово, не знаю! Иногда я уверен, что он безумен как шляпник, но потом, как раз в тот момент, когда, кажется, наступает пик сумасшествия, выясняется, что это его метод.

– Понимаю…

В то утро, несмотря на смех, Мэри была задумчива. Она выглядела серьезной и даже чуть грустной.

Мне пришло в голову, что это удобный случай поговорить с ней о Цинтии. Как мне показалось, я начал довольно тактично, но не успел произнести и нескольких слов, как она решительно меня остановила:

– Не сомневаюсь, мистер Гастингс, вы отличный адвокат, но в данном случае ваш талант пропадает напрасно. Цинтия может не беспокоиться, что встретит с моей стороны недоброжелательство.

Я было попытался, запинаясь, объяснить… Сказал, что надеюсь, она не подумала… Но Мэри снова остановила меня, и ее слова были так неожиданны, что почти вытеснили из моей головы и Цинтию, и ее неприятности.

– Мистер Гастингс, – спросила она, – вы считаете, что мы с мужем счастливы?

Я был захвачен врасплох и пробормотал, что это не мое дело – думать об их отношениях.

– Ну что же, – спокойно заявила Мэри, – ваше это дело или нет, а я вам скажу: мы несчастливы.

Я молчал. Мне показалось, что она не кончила говорить.

Мэри стала медленно ходить взад-вперед по комнате, чуть склонив голову набок. Ее стройная фигура при ходьбе мягко покачивалась. Неожиданно она остановилась и посмотрела на меня.

– Вы ничего обо мне не знаете, не так ли? – спросила она. – Откуда я, кем была, прежде чем вышла замуж за Джона… Короче говоря – ничего! Ну что же, я вам расскажу. Вы будете моим исповедником. По-моему, вы добрый… Да, я в этом уверена.

Нельзя сказать, что это подняло мое настроение, как следовало ожидать. Я вспомнил, что Цинтия начала свою исповедь почти такими же словами. К тому же исповедник, по-моему, должен быть пожилым. Это совсем неподходящая роль для молодого человека.

– Мой отец был англичанином, – начала Мэри, – а мать – русской.

– О! – отреагировал я. – Теперь понятно.

– Что понятно?

– Намек на нечто иностранное… другое… что вас всегда окружает.

– Кажется, моя мать была очень красивой, – продолжила Мэри. – Не знаю, потому что никогда ее не видела. Она умерла, когда я была еще совсем маленькой. По-моему, трагично: кажется, по ошибке выпила слишком большую дозу какого-то снотворного. Как бы там ни было, отец был безутешен. Вскоре после этого он стал работать в консульстве и, куда бы его ни направляли, всегда брал меня с собой. К тому времени как мне исполнилось двадцать три года, я уже объехала почти весь мир. Это была великолепная жизнь… Мне она нравилась. – На лице Мэри появилась улыбка. Откинув голову назад, она, казалось, погрузилась в воспоминания тех старых добрых дней. – Потом умер и отец, – наконец заговорила она. – Он оставил меня плохо обеспеченной. Я вынуждена была жить со старыми тетками в Йоркшире. – Мэри содрогнулась. – Вы поймете, что это была ужасная жизнь для девушки, выросшей и воспитанной так, как я. Узость интересов и невероятная монотонность такой жизни сводили меня с ума. – Она помолчала, а потом совершенно другим тоном добавила: – И тут я встретила Джона Кавендиша.

– И что же?

– С точки зрения моих теток, для меня это была хорошая партия. Но я должна честно признаться, что не думала об этом. Нет! Для меня важным было другое: замужество избавляло меня от невыносимой монотонности той жизни.

Я опять ничего не сказал, и через минуту она продолжила:

– Поймите меня правильно. Я была с Джоном честной. Сказала ему правду, что он мне очень нравится и я надеюсь, это чувство усилится, но я в него не влюблена. Джон заявил, что это его вполне устраивает, и… мы поженились.

Мэри надолго замолчала. Нахмурив лоб, она словно вглядывалась в те ушедшие дни.

– Я думаю… я уверена… сначала Джон любил меня. Но мы, очевидно, плохо подходим друг другу и почти сразу же стали отдаляться. Я Джону надоела. Малоприятно для женской гордости в таком признаваться, но это правда.

Должно быть, я что-то пробормотал о несходстве взглядов, потому что она быстро продолжила:

– О да! Надоела… Но теперь это уже не имеет значения… Теперь, когда наши пути расходятся…

– Что вы имеете в виду?

– Я не намерена оставаться в Стайлз-Корт, – спокойно объяснила Мэри.

– Вы с Джоном не собираетесь здесь жить?

– Джон может жить здесь, но я не буду.

– Вы хотите его оставить?

– Да.

– Но почему?

Она долго молчала.

– Возможно… потому, что хочу быть свободной!

Когда она произнесла эти слова, передо мной вдруг возникло видение: обширное пространство, нетронутые леса, нехоженые земли… Я почувствовал, что могла бы значить свобода для такой натуры, как Мэри Кавендиш! На мгновение я увидел ее такой, какой она была на самом деле, – гордое, неукротимое создание, так же не прирученное цивилизацией, как вольная птица в горах.

– Вы не знаете… не знаете, – сорвался с ее губ приглушенный крик, – какой ненавистной тюрьмой было для меня это место!

– Понимаю, – пробормотал я, – но… но не предпринимайте ничего поспешно!

– О-о! «Поспешно»! – В голосе Мэри прозвучала насмешка над моей осмотрительностью.

И тут у меня вырвались слова, за которые через минуту я готов был откусить себе язык:

– Вы знаете, что доктор Бауэрштейн арестован?

В тот же миг холодность, подобно маске, закрыла лицо Мэри, лишив его всякого выражения.

– Джон был настолько любезен, что сообщил мне об этом, – спокойно отозвалась она.

– Ну и что же вы думаете? – невнятно, еле ворочая языком, спросил я.

– О чем?

– Об аресте.

– Что я могу думать? По-видимому, он немецкий шпион. Так Джону сказал садовник.

Лицо Мэри и ее голос были совершенно холодны, не выражали никаких эмоций. Любила она его или нет?

Мэри отступила на шаг и дотронулась до цветов в вазе.

– Совсем завяли, – бесстрастно констатировала она. – Нужно поставить новые. Вы не могли бы чуть посторониться? Благодарю вас, мистер Гастингс.

Она спокойно прошла мимо меня и вышла в сад, на прощание холодно кивнув.

Нет, конечно, Мэри не любила Бауэрштейна! Ни одна женщина не могла бы сыграть роль с таким ледяным безразличием.

Пуаро не появлялся. Не показывались и детективы из Скотленд-Ярда.

Ко времени ленча у нас произошло небольшое событие. Дело в том, что мы тщетно пытались разыскать четвертое из писем, написанных миссис Инглторп незадолго до смерти. Так как все попытки оказались напрасными, мы прекратили поиски, надеясь, что со временем письмо обнаружится само собой. Именно так и случилось. Развязка пришла с дневной почтой в виде ответа от французского музыкального издательства. В нем миссис Инглторп ставили в известность о получении ее денежного чека и с сожалением сообщали, что работники фирмы не смогли найти заказанную ею серию русских песен. Так что от последней надежды на разрешение таинственного убийства с помощью корреспонденции миссис Инглторп пришлось отказаться.

Перед послеполуденным чаем я направился к Пуаро, чтобы поведать ему о новом разочаровании, но, к моей немалой досаде, обнаружил, что его опять нет дома.

– Снова уехал в Лондон?

– О нет, мсье, он поехал поездом в Тэдминстер, чтобы, как он сказал, посмотреть аптеку юной леди.

– Глупый осел! – сердито воскликнул я. – Ведь я же говорил ему, что среда – единственный день, когда ее там нет! Ну что же, передайте ему, чтобы он пришел повидать нас завтра утром. Вы сможете это сделать?

– Разумеется, мсье.

Но Пуаро не появился и на следующий день. Я уже начал сердиться. Поистине, он вел себя совершенно бесцеремонно.

После ленча Лоуренс отвел меня в сторону и спросил, не пойду ли я повидать моего бельгийского друга.

– Нет, не пойду. Если захочет повидаться, пусть приходит сюда.

– О! – Лоуренс выглядел необычно. В его манере держаться были какие-то нервозность и возбуждение, вызвавшие мое любопытство.

– В чем дело? – спросил я. – Конечно, я могу пойти, если в этом есть особая необходимость.

– Ничего особенного, но… гм!.. Если вы его увидите, не могли бы вы ему сказать… – Лоуренс понизил голос до шепота, – что я, кажется, нашел еще одну кофейную чашку.

Я уже почти забыл о таинственном поручении Пуаро, но теперь мое любопытство снова разгорелось.

Лоуренс ничего больше не объяснил, и я решил, что, пожалуй, сменю гнев на милость и снова пойду поищу Пуаро в «Листуэй коттедж».

На этот раз старик бельгиец встретил меня улыбкой – мсье Пуаро дома. Не желаю ли я подняться наверх? Я взобрался по лестнице.

Пуаро сидел у стола, закрыв лицо руками. При моем появлении он вскочил.

– Что случилось? – озабоченно спросил я. – Надеюсь, вы не заболели?

– Нет-нет! Я не болен. Решаю очень важную проблему.

– Ловить преступника или нет? – пошутил я.

К моему величайшему удивлению, Пуаро мрачно кивнул:

– Как сказал ваш великий Шекспир: «Говорить или не говорить – вот в чем вопрос!»

Я не стал поправлять ошибку в цитате.

– Вы серьезно, Пуаро?

– Очень серьезно. Потому что от этого зависит самое важное на свете.

– Что же это?

– Счастье женщины, mon ami!  – серьезно ответил Пуаро.

Я не нашелся, что сказать.

– Наступил решающий момент, – задумчиво произнес Пуаро, – а я не знаю, как поступить. Видите ли, ставки в моей игре слишком велики. Только я, Эркюль Пуаро, могу себе это позволить! – Он гордо похлопал себя по груди.

Выждав уважительно несколько минут, чтобы не испортить эффекта, я передал ему слова Лоуренса.

– Ага! – воскликнул Пуаро. – Значит, он все-таки нашел кофейную чашку! Очень хорошо. Этот ваш длиннолицый мсье Лоуренс умнее, чем кажется.

Сам я был не очень высокого мнения об уме Лоуренса, но не стал возражать Пуаро. Я только мягко попенял ему за то, что он, несмотря на мое предупреждение, забыл, какие дни у Цинтии свободны.

– Это верно. Я ничего не помню – голова у меня как решето! Однако другая юная леди была весьма мила. Она очень сожалела, увидев мое разочарование, и самым любезным образом все мне показала.

– О! Ну, в таком случае все в порядке, а попить чай с Цинтией вы сможете как-нибудь в другой раз.

Я рассказал Пуаро о письме.

– Очень жаль, – сказал он. – У меня были надежды на это письмо, но они не сбылись. Все должно быть раскрыто изнутри. Здесь! – Он постучал себя по лбу. – С помощью маленьких серых клеточек. Это уж их дело. – Затем неожиданно спросил: – Друг мой, вы разбираетесь в отпечатках пальцев?

– Нет! – Меня удивил его вопрос. – Я только знаю, что двух одинаковых отпечатков пальцев не существует. На этом мои знания кончаются.

– Совершенно верно. Одинаковых не бывает. – Он открыл ящик стола, вынул несколько фотографий и разложил их на столе. – Я их пронумеровал: один, два и три, – сказал Пуаро. – Вы могли бы мне их описать?

Я внимательно рассмотрел снимки.

– Все, как я вижу, сильно увеличено. Я бы сказал, что номер первый принадлежит мужчине, это отпечатки большого и указательного пальцев. Номер второй – женский. Он намного меньше и совершенно другой. А номер три… – Я задумался. – Похоже, тут смешано несколько отпечатков, но очень ясно просматривается первый номер.

– Он покрывает все остальные отпечатки?

– Да.

– Вы их точно узнали?

– О да! Они идентичны.

Пуаро кивнул и, осторожно взяв у меня фотографии, спрятал их и запер.

– Полагаю, – недовольно пробурчал я, – вы, как всегда, не собираетесь ничего мне объяснить?

– Напротив. Фотография первая – отпечатки пальцев мсье Лоуренса. Отпечатки на второй фотографии принадлежат Цинтии. Они не имеют значения. Я получил их просто для сравнения. С отпечатками на третьей фотографии дело обстоит несколько сложнее.

– А именно?

– Как видите, снимок сильно увеличен. Вы обратили внимание на пятно, которое тянется через весь снимок? Я не стану описывать вам специальный аппарат, пудру для напыления и тому подобное, что я использовал. Полиции этот процесс хорошо известен; с его помощью вы можете за короткое время получить фотографию отпечатков пальцев с любого предмета. Ну вот, друг мой! Перед вами отпечатки пальцев… остается лишь сказать, на каком предмете они были оставлены.

– Продолжайте. Я весь внимание.

– Eh bien! Снимок третий представляет собой очень увеличенную поверхность маленькой бутылочки из шкафчика аптеки в госпитале Красного Креста в Тэдминстере… Все это звучит, как в детском стишке «В доме, который построил Джек»!

– Господи! – воскликнул я. – Откуда взялись на ней отпечатки пальцев Лоуренса? Он и не подходил к шкафчику с ядами в тот день, когда мы у Цинтии пили чай.

– О нет! Ошибаетесь. Подходил.

– Невероятно! Мы все время были вместе.

Пуаро покачал головой:

– Нет, друг мой! Был момент, когда вы не могли быть все вместе, иначе не пришлось бы звать мистера Лоуренса, чтобы он присоединился к вам на балконе.

– Да, забыл, – вынужден был признать я. – Но это было всего на минутку!

– Вполне достаточно.

– Достаточно для чего?

Улыбка Пуаро стала довольно загадочной.

– Вполне достаточно для джентльмена, который изучал медицину, чтобы удовлетворить свой естественный интерес и любопытство.

Наши взгляды встретились. Пуаро выглядел довольным. Он поднялся со стула и даже стал напевать какую-то мелодию. Я с подозрительностью наблюдал за ним.

– Пуаро, – наконец не выдержал я, – что было в той маленькой бутылочке?

Пуаро выглянул из окна.

– Гидрохлорид стрихнина, – ответил он через плечо и продолжил напевать.

– Господи! – произнес я едва слышно, хотя и не был удивлен. Я ждал такого ответа.

– Чистый гидрохлорид стрихнина используется редко… только иногда для таблеток. В медицине для приготовления многих лекарств обычно применяют другой раствор. Поэтому отпечатки пальцев на бутылочке не были нарушены.

– Как вам удалось сделать эти снимки?

– Я уронил с балкона мою шляпу, – невозмутимо объяснил Пуаро. – В это время дня посетителям не разрешается находиться внизу, так что, несмотря на мои многочисленные извинения, коллеге мадемуазель Цинтии пришлось сойти вниз и принести мою шляпу.

– Значит, вы знали, что найдете?

– Нет. Конечно, нет! Просто по вашему описанию представил себе это помещение и решил, что мсье Лоуренс мог подойти к шкафчику с ядами. Такую возможность надо было либо подтвердить, либо исключить.

– Пуаро, – заметил я, – ваша веселость меня не обманет. Это очень важное открытие.

– Я не знаю, – сказал Пуаро, – но кое-что меня поражает. Это и вас, без сомнения, не могло не поразить.

– Что именно?

– Видите ли, во всем этом деле слишком много стрихнина. Мы уже третий раз с ним сталкиваемся. Стрихнин в лекарстве миссис Инглторп. Стрихнин, проданный мистером Мэйсом в аптеке в Стайлз-Сент-Мэри. Теперь мы опять встречаемся со стрихнином, который побывал в руках одного из домочадцев. Это сбивает с толку, а как вы знаете, я не люблю путаницы.

Прежде чем я успел ответить, старый бельгиец, приоткрыв дверь, заглянул в комнату.

– Там внизу леди спрашивает мистера Гастингса, – сообщил он.

– Леди?

Я вскочил. По узкой лестнице мы с Пуаро спустились вниз. В дверях стояла Мэри Кавендиш.

– Я навещала одну старушку в деревне, – объяснила она, – а так как Лоуренс сказал, что вы у мсье Пуаро, то я решила зайти за вами.

– Увы, мадам! – с видимым огорчением произнес Пуаро. – Я-то подумал, что этим визитом вы оказали честь мне…

– Как-нибудь в другой раз, если вы меня пригласите, – улыбаясь, пообещала Мэри.

– Хорошо. Если, мадам, когда-нибудь вам понадобится исповедник…

Она слегка вздрогнула.

– …помните, что папа Пуаро всегда к вашим услугам.

Несколько минут Мэри пристально смотрела на него, как будто стараясь найти в его словах какой-то скрытый смысл. Затем резко отвернулась.

– Не пойдете ли вместе с нами, мсье Пуаро?

– С восторгом, мадам!

Всю дорогу до Стайлз-Корт Мэри быстро и лихорадочно говорила. Это поразило меня, и я понял, что взгляд Пуаро каким-то непонятным образом ее нервировал.

Погода испортилась, резкий ветер был почти по-осеннему пронзителен. Мэри слегка дрожала и плотнее застегнула пальто. Ветер печально стонал в деревьях, как будто вздыхал какой-то великан.

Мы подошли к большой двери дома и сразу почувствовали что-то неладное.

Навстречу нам выбежала Доркас. Она плакала и ломала руки. Я увидел, что и остальные слуги, сбившись вместе, насторожены и взволнованы.

– О, мэм! О, мэм! Не знаю, как и сказать…

– Что случилось, Доркас? – нетерпеливо спросил я. – Говорите немедленно!

– Все эти вредные сыщики! Они его арестовали. Они арестовали мистера Кавендиша!

– Арестовали Лоуренса? – воскликнул я.

– Нет, сэр. Не мистера Лоуренса… Мистера Джона!

За моей спиной, громко вскрикнув, Мэри Кавендиш тяжело упала на меня. Быстро повернувшись, чтобы ее подхватить, я встретил взгляд Пуаро. Глаза его светились тихим торжеством.