Read synchronized with  Czech  English  Italian 
Хижина дяди Тома.  Гарриет Бичер-Стоу
Глава 12. Некоторые сведения об одном "почтенном" ремесле
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

Мистер Гейли и Том не спеша продолжали путь, погруженные каждый в свои мысли.

Удивительное дело, о каких разных вещах могут думать люди, сидя рядом в одной тележке! Органы чувств у них одинаковые, одни и те же картины проносятся перед их глазами, а в мыслях у них нет ничего общего.

Вот взять хотя бы мистера Гейли. Сначала он раздумывал о своем новом невольнике - о его росте, о ширине его груди, плеч, о том, за сколько его можно будет продать, если он не спадет с тела, о мужчинах, женщинах и детях, которые войдут в партию для следующего аукциона, и о рыночной цене на них. Затем Гейли вспомнил о своей доброте - ведь другие сковывают негров по рукам и по ногам, а он надевает своим кандалы только на ноги. Вот у Тома руки свободны и останутся свободными, пока он ведет себя как следует. И Гейли испустил вздох: "До чего же люди неблагодарны! Ведь кто его знает, этого Тома, - может, он не чувствует такого благодеяния!" Сколько раз ему, Гейли, приходилось расплачиваться за то добро, которое он делал этим неграм!

Что же касается Тома, то он повторял мысленно любимые места из библии и находил в них утешение и поддержку.

Через некоторое время работорговец вынул из кармана пачку газет и с интересом принялся изучать объявления. Грамотей Гейли был небольшой, и когда ему приходилось читать, он бормотал слова нараспев, точно проверяя, не обманывает ли его зрение. И сейчас он медленно, по слогам, разбирал следующее:

"Продажа с торгов! Негры!

По судебному решению, во вторник, 20 февраля, в городе Вашингтоне*, штат Кентукки, у здания суда будут продаваться негры: Агарь - 60 лет; Джон - 30 лет, Бен - 21 года; Саул - 25 лет; Альберт - 14 лет. Торги назначены для удовлетворения кредиторов и наследников мистера Джесса Блетчфорда, эсквайра.

______________

* Вашингтон - город с таким названием есть почти в каждом штате.

Судебные исполнители
Сэмюэл Моррис,
Томас Флинт".

- Этих не мешает посмотреть, - сказал Гейли, обращаясь к Тому за неимением других собеседников. - Я, видишь ли, хочу подобрать хорошую партию. У тебя будет приятная компания, Том. Значит, первым долгом поедем в Вашингтон. Я займусь там делами, а тебя на это время отправлю в тюрьму.

Том покорно выслушал это приятное известие и только подумал: "У этих обреченных людей, вероятно, тоже есть жены и дети, и они не меньше меня горюют, разлучившись с ними". Надо сказать также, что брошенные мимоходом слова Гейли о тюрьме никак не могли произвести отрадного впечатления на Тома, который всегда гордился своей честностью. Как бы там ни было, день прошел, и вечер застал Тома и Гейли в Вашингтоне, где они с удобством устроились на ночлег - один в гостинице, другой в тюрьме.

На следующее утро, часам к одиннадцати, у здания суда собралась пестрая толпа. В ожидании торгов люди - каждый сообразно своим вкусам и склонностям - курили, жевали табак, поплевывали направо и налево, бранились, беседовали. Негры, выставленные на продажу, сидели в стороне и негромко переговаривались между собой. Женщина, по имени Агарь, была типичная африканка. Изнурительный труд и болезни, по-видимому, состарили ее прежде времени. Она почти ничего не видела, руки и ноги у нее были скрючены ревматизмом. Рядом с этой старухой стоял ее сын Альберт - смышленый на вид мальчик четырнадцати лет. Он единственный остался от большой когда-то семьи, членов которой одного за другим продали на Юг. Мать цеплялась за сына дрожащими руками и с трепетом взирала на тех, кто подходил осматривать его.

- Не бойся, тетушка Агарь, - сказал ей самый старший из негров. - Я попросил за тебя мистера Томаса, он обещал, если можно будет, продать вас одному хозяину.

- Кто говорит, что я никуда не гожусь? - забормотала старуха, поднимая трясущиеся руки. - Я и стряпухой могу быть, и судомойкой, и прачкой. Почему такую не купить по дешевке? Ты им так и скажи. - И добавила настойчиво: - Так и скажи им.

Гейли протолкался сквозь толпу, подошел к старому негру, открыл ему рот, посмотрел зубы, заставил его встать, выпрямиться, нагнуться и показать мускулатуру. Потом перешел к следующему и проделал то же самое с ним. Наступила очередь мальчика. Гейли ощупал ему руки, осмотрел пальцы и приказал подпрыгнуть, проверяя его силу и ловкость.

- Он без меня не продается, - заволновалась старуха. - Нас вместе надо покупать. Смотрите, хозяин, какая я крепкая! Я еще вам долго послужу.

- На плантациях-то? - сказал Гейли, смерив ее презрительным взглядом. - Как бы не так! - Он отошел в сторону, удовлетворенный осмотром, заломил шляпу набекрень, сунул руки в карманы и, попыхивая сигарой, стал ждать начала торгов.

- Ну, что вы о них скажете? - обратился к нему какой-то человек, видимо, не полагаясь на правильность собственной оценки.

- Я буду торговать тех, что помоложе, да мальчишку, - сказал Гейли и сплюнул.

- Мальчишка и старуха идут вместе.

- Еще чего! Кому нужны эти мощи? Она только даром хлеб будет есть.

- Значит, вы ее не возьмете?

- Нашли дурака! Старуха вся скрюченная, полуслепая, да к тому же, кажется, из ума выжила.

- А некоторые все-таки покупают таких. С виду будто и рухлядь, а на самом деле выносливые, крепкие.

- Нет, - сказал Гейли, - мне такого добра даром не надо.

- Жалко разлучать старуху с сыном: она, кажется, души в нем не чает. Может, ее по дешевке пустят?

- Швыряйтесь деньгами, если у вас есть лишние. Мальчишку можно продать на плантации, а со старухой возиться - благодарю покорно, даже в подарок ее не приму.

- Ох, и будет же она убиваться!

- Это само собой, - спокойно сказал работорговец.

На этом их разговор закончился, так как толпа загудела навстречу аукционисту, суетливому приземистому человечку, деловито пробиравшемуся на свое место. Старая негритянка охнула и обеими руками обхватила сына.

- Не отходи от матери, сынок, держись ко мне поближе, тогда нас продадут вместе.

- Я боюсь, мама, а вдруг не вместе! - сказал мальчик.

- Не может этого быть, сынок. Если нас разлучат, я умру! - вне себя от волнения проговорила старуха.

Аукционист зычным голосом попросил толпу податься назад и объявил о начале торгов. Дело пошло без заминки. Негры продавались один за другим и по хорошим ценам, что свидетельствовало о большом спросе на этот товар. Гейли купил двоих.

- Ну-ка, юнец, - сказал аукционист, дотрагиваясь молоточком до Альберта, - встань, пройдись, покажи себя.

- Поставьте нас вместе... вместе... Будьте так добры, сударь! - забормотала старуха, крепко уцепившись за сына.

- Убирайся! - грубо крикнул аукционист, хватая ее за руку. - Ты пойдешь напоследок. Ну, черномазый, прыгай! - И с этими словами он подтолкнул Альберта к помосту.

Сзади послышался тяжкий стон. Мальчик оглянулся, но останавливаться ему было нельзя, и, смахнув слезы со своих больших черных глаз, он вспрыгнул на помост.

Глядя на его прекрасное, гибкое тело и живое лицо, покупатели стали наперебой набавлять цену. Он испуганно озирался по сторонам, прислушиваясь к выкрикам. Наконец аукционист ударил молоточком. Мальчик достался Гейли. Его столкнули с помоста навстречу новому хозяину. На секунду он остановился и посмотрел на мать, которая, дрожа всем телом, протягивала к нему руки.

- Сударь, купите и меня, богом вас заклинаю... купите! Мне без него не жить!

- У меня тоже долго не протянешь, - сказал Гейли. - Отстань! - и повернулся к ней спиной.

Со старухой покончили быстро. Ее купил за бесценок собеседник Гейли. Толпа стала расходиться.

Негры, сжившиеся друг с другом за долгие годы, окружили несчастную мать, которая так убивалась, что на нее жалко было смотреть.

- Последнего не могли мне оставить! Ведь хозяин столько раз обещал, что уж с ним-то меня не разлучат! - горестно причитала она.

- Уповай на господа бога, тетушка Агарь, - грустно сказал ей старик негр.

- А чем он мне поможет?! - вскрикнула она с рыданием в голосе.

- Не плачь, мама, не плачь! - утешал ее сын. - Ты досталась хорошему хозяину, это все говорят.

- Да бог с ним, с хозяином! Альберт, сынок мой... последний, единственный! Как же я без тебя буду?

- Ну, что стали? Возьмите ее! - сухо сказал Гейли. - Все равно она своими слезами ничего не добьется.

Старые негры, действуя и силой и уговорами, оторвали несчастную от сына и повели к повозке ее нового хозяина.

- Ну-ка, идите сюда, - сказал Гейли, подталкивая купленный товар.

Потом он вынул из кармана наручники, надел их на негров, пропустил через кольца длинную цепь и погнал всех троих к тюрьме.

Несколько дней спустя Гейли благополучно погрузил свои приобретения на пароход, ходивший по реке Огайо. Эти негры должны были положить начало большой партии, которую он и его подручные намеревались составить по пути.

Пароход "Красавица река", вполне достойный той прекрасной реки, в честь которой он был назван, весело скользил вниз по течению. Над ним сияло голубое небо, по его палубе, наслаждаясь чудесной погодой, разгуливали расфранченные леди и джентльмены. Все пассажиры чувствовали себя прекрасно, все были оживлены - все, кроме рабов Гейли, которые вместе с прочим грузом поместились на нижней палубе и, по-видимому, не ценя предоставленных им удобств, сидели тесным кружком и тихо разговаривали.

- Ну как, молодцы? - сказал Гейли, подходя к ним. - Надеюсь, вы тут развлекаетесь, чувствуете себя неплохо? Кукситься я вам не позволю. Гляди веселей! Нет, в самом деле! Будете со мной по-хорошему, и я у вас в долгу не останусь.

"Молодцы" хором ответили ему неизменным "да, хозяин", которое уже много лет не сходит с уст несчастных сынов Африки. Впрочем, вид у них был далеко не веселый. Они любили своих жен и детей, матерей и сестер, тосковали о потерянных семьях, и "глядеть веселей" им было не так-то легко.

- Моя жена, бедная, и не знает, что со мной случилось, - сказал один из этих "молодцов" (обозначенный в списке как "Джон - 30 лет"), кладя Тому на колено свою закованную руку.

- Где она живет? - спросил Том.

- Неподалеку отсюда, у хозяина одной гостиницы, - ответил Джон и добавил: - Хоть бы разок ее повидать, пока жив!

Том тяжело вздохнул и попробовал, как мог, утешить несчастного.

А наверху, в салоне, царили мир и уют. Там сидели отцы и матери, мужья и жены. Веселые, нарядные, как бабочки, дети резвились между ними.

- Мама, знаешь, - крикнул мальчик, только что прибежавший снизу, - на нашем пароходе едет работорговец, везет негров!

- Несчастные! - вздохнула мать не то горько, не то с возмущением.

- О чем это вы? - спросила ее другая леди.

- На нижней палубе едут невольники, - ответила та.

- И они все закованы, - сказал мальчик.

- Какое позорное зрелище для нашей страны! - воскликнула третья леди.

- А мне кажется, можно многое сказать и за и против рабства, - вступила в разговор изящно одетая женщина, сидевшая с рукодельем у открытых дверей своей каюты. Ее дочка и сын играли тут же. - Я была на Юге, и, доложу вам, неграм там прекрасно живется. Вряд ли они могли бы так жить на свободе.

- Вы правы до некоторой степени, - ответила леди, слова которой вызвали это замечание. - Но надругательство над человеческими чувствами, привязанностями - вот что, по-моему, самое страшное в рабстве. Например, когда негров разлучают с семьями.

- Да, это, конечно, ужасно, - сказала изящная дама, разглядывая оборочки на только что законченном детском платье. - Но такие случаи, кажется, не часты.

- Увы, слишком часты! - с жаром воскликнула ее собеседница. - Я много лет жила в Кентукки и Виргинии и столько там всего насмотрелась! Представьте себе, сударыня, что ваших детей отняли у вас и продали в рабство.

- Как же можно сравнивать наши чувства и чувства негров! - сказала та, разбирая мотки шерсти, лежавшие у нее на коленях.

- Следовательно, вы их совсем не знаете, сударыня, если можете так говорить! - горячо воскликнула первая леди. - Я среди них выросла. И поверьте мне, эти люди способны чувствовать так же, как мы, если не глубже.

Ее собеседница проговорила, зевнув:

- В самом деле? - и, выглянув в иллюминатор, в виде заключения повторила: - А все-таки в неволе им лучше.

- Сам господь бог судил африканцам быть рабами и довольствоваться своим положением, - сказал солидного вида джентльмен в черном священническом одеянии.

Тем временем "Красавица река" продолжала свой путь. Пассажиры развлекались кто как мог: мужчины беседовали друг с другом, гуляли по палубе, читали, курили, женщины занимались рукодельем, дети играли.

На третий день, когда пароход остановился у пристани одного небольшого городка в Кентукки, Гейли сошел на берег, так как у него были здесь кое-какие дела.

Том, которому кандалы не мешали понемножку двигаться, стоял у борта, рассеянно глядя вдаль. И вдруг он увидел Гейли, быстро шагавшего к причалу в сопровождении какой-то негритянки. Она была очень прилично одета и несла на руках маленького ребенка. За ней шел негр с небольшим сундучком. Оживленно переговариваясь со своим носильщиком, женщина поднялась по трапу на пароход. Зазвонил колокол, машины охнули, закашлялись, и "Красавица река" отчалила от пристани.

Новая пассажирка пробралась между ящиками и тюками, загромождавшими нижнюю палубу, нашла себе место и весело защебетала, играя с ребенком.

Гейли прошелся раза два по всему пароходу, потом спустился вниз, сел рядом с женщиной и начал что-то говорить ей вполголоса.

Вскоре Том заметил, что она изменилась в лице и стала взволнованно спорить с работорговцем.

- Не верю, ни одному вашему слову не верю! - донеслось до него. - Вы меня обманываете.

- Не веришь? А вот посмотри, - сказал Гейли, протягивая ей какую-то бумагу. - Это купчая, вот тут внизу подпись твоего хозяина. Я за тебя немалые деньги заплатил.

- Не мог хозяин так меня обмануть! Не верю! Не верю! - повторила женщина, волнуясь все больше и больше.

- Попроси любого грамотного человека - пусть тебе прочтут... Будьте любезны, - обратился Гейли к проходившему мимо пассажиру, - прочитайте нам, что тут написано. Она мне не верит.

- Это документ о продаже негритянки Люси с ребенком, - сказал тот. - Подпись "Джон Фосдик". Составлено по всей форме.

Горестный плач женщины привлек к ней всеобщее внимание, вокруг нее собралась толпа. Гейли в нескольких словах объяснил, в чем дело.

- Хозяин сказал, что я поеду в Луисвилл и меня возьмут поварихой в ту же гостиницу, где работает мой муж. Это его собственные слова. Не мог же он лгать мне! - говорила женщина.

- Да он продал тебя, бедняжка, тут и сомневаться нечего, - сказал ей добродушного вида джентльмен, читая купчую. - Продал - и дело с концом!

- Тогда не стоит больше об этом говорить, - отрезала женщина, сразу овладев собой.

Она прижала ребенка к груди, села на ящик, повернувшись ко всем спиной, и устремила безучастный взгляд на реку.

- Ну, кажется, обойдется, - сказал работорговец. - Видно, не из плаксивых, с характером.

Женщина сидела совершенно спокойно, а в лицо ей ласково, словно сочувствуя материнскому горю, дул летний ветерок, которому все равно, какое овевать чело - белое или черное. Она видела золотую под солнцем рябь на воде, слышала доносившиеся со всех сторон довольные, веселые голоса, но на сердце у нее лежал камень. Ребенок прыгал у матери на коленях, гладил ей щеки, лепетал что-то, словно стараясь вывести ее из задумчивости. И вдруг она крепко прижала его к груди, и материнские слезы одна за другой закапали на головку бедного несмышленыша. А потом женщина мало-помалу успокоилась и снова принялась нянчить его.

Десятимесячный мальчик, не по возрасту крупный и живой, скакал, вертелся во все стороны, не давая матери ни минуты покоя.

- Славный малыш! - сказал какой-то человек и остановился перед ними, засунув руки в карманы. - Сколько ему?

- Десять месяцев с половиной, - ответила мать.

Человек свистнул, привлекая внимание мальчика, и протянул ему леденец, который тот схватил обеими ручонками и отправил в рот.

- Забавный! Все понимает! - Человек свистнул еще раз и, обойдя палубу, увидел Гейли, который сидел на груде ящиков и курил.

Он чиркнул спичкой и, поднося ее к сигаре, сказал:

- Недурная у вас негритянка, любезнейший.

- Да, как будто в самом деле ничего, - подтвердил Гейли и пустил кольцо дыма.

- На Юг ее везете?

Гейли кивнул, попыхивая сигарой.

- Думаете продать там?

- Мне дали большой заказ на одной плантации, - сказал Гейли. - Она, говорят, хорошая повариха. Пристроится там на кухне или пойдет собирать хлопок. Пальцы у нее длинные - в самый раз. Так или иначе, а такой товар не продешевлю. - И он снова сунул сигару в рот.

- А кому нужен ребенок на плантации?

- Да я его продам при первом же удобном случае, - сказал Гейли и закурил вторую сигару.

- Цена, вероятно, будет невысокая? - спросил человек, усаживаясь на ящик.

- Там посмотрим, - сказал Гейли. - Мальчишка хоть куда - крупный, упитанный, не ущипнешь!

- Это все правильно, да ведь пока его вырастишь! Сколько забот, расходов...

- Чепуха! Какие там особенные заботы? Растут себе и растут, как щенята. Этот через месяц уж бегать будет.

- Есть одно место, куда его можно отправить на воспитание. Там у стряпухи на прошлой неделе мальчишка утонул в лохани, пока она вешала белье. Вот бы к ней его и пристроить.

Некоторое время оба курили молча, так как ни тому, ни другому не хотелось первому заговаривать о самом главном. Наконец собеседник Гейли нарушил молчание:

- Ведь больше десяти долларов вы за этого мальчишку не запросите? Вам, так или иначе, надо сбыть его с рук.

Гейли покачал головой и весьма выразительно сплюнул.

- Нет, нет, не подходит, - сказал он, не вынимая изо рта сигары.

- А сколько же вы хотите?

- Я, может, себе его оставлю или отдам куда-нибудь на воспитание, - сказал Гейли. - Мальчишка смазливый, здоровенький. Через полгода цена ему будет сто долларов, а через год-другой и все двести. Так что сейчас меньше пятидесяти. И смысла нет просить.

- Что вы, любезнейший! Это курам на смех!

Гейли решительно мотнул головой.

- Ни цента не уступлю.

- Даю тридцать, - сказал незнакомец, - и ни цента больше.

- Ладно! - И Гейли сплюнул еще более решительно. - Поделим разницу - сорок пять долларов последняя цена.

Незнакомец минуту подумал и сказал:

- Ну что ж, идет.

- По рукам! - обрадовался Гейли. - Вам где сходить?

- В Луисвилле.

- В Луисвилле? Вот и прекрасно! Мы подойдем туда в сумерках. Мальчишка будет спать, а вы его потихоньку... так, чтобы обошлось без рева... и дело в шляпе. Я лишнего шума не люблю. Слезы, суматоха - ну к чему это?

И после того как несколько ассигнаций перешло из бумажника покупателя в бумажник продавца, последний снова закурил сигару.

Был ясный, тихий вечер, когда "Красавица река" остановилась у луисвиллской пристани. Женщина сидела, прижав спящего ребенка к груди. Но вот кто-то крикнул: "Луисвилл!", она встрепенулась, положила сына между двумя ящиками, предварительно подостлав под него свой плащ, и побежала к борту в надежде, что среди слуг из местной гостиницы, глазеющих на пароход, будет и ее муж. Она перегнулась через поручни, пристально вглядываясь в каждое лицо на берегу, и столпившиеся сзади пассажиры загородили от нее ребенка.

- Пора! - шепнул Гейли, передавая спящего малыша его новому хозяину. - Только не разбудите, а то раскричится. Не оберешься хлопот с матерью.

Тот осторожно взял свою покупку и вскоре затерялся с ней в толпе на берегу.

Когда пароход, кряхтя, отдуваясь и пофыркивая, отвалил от пристани и начал медленно разворачиваться, женщина вернулась на прежнее место. Там сидел Гейли. Ребенка не было.

- Где... где он? - растерянно забормотала она.

- Люси, - сказал работорговец, - ты его больше не увидишь, так и знай. Все равно на Юг с ребенком ехать нельзя, а я продал твоего мальчишку в хорошую семью, там ему будет лучше, чем у тебя.

Полный муки и безграничного отчаяния взгляд, который бросила на него женщина, мог бы смутить кого угодно, только не Гейли. Он давно привык к таким взглядам, к искаженным мукой темным лицам, к судорожно стиснутым рукам, прерывистому дыханию и считал, что в его ремесле без этого не обойдешься. Сейчас ему важно было только одно: поднимет женщина крик на весь пароход или нет, ибо Гейли терпеть не мог лишнего шума и суеты.

Но женщина не стала кричать. Удар обрушился на нее слишком внезапно.

Она как подкошенная упала на ящик, устремив вперед невидящий взгляд, руки ее бессильно повисли вдоль тела. Людские голоса, непрестанный грохот машин доносились до ее слуха точно сквозь сон. Раненое сердце не могло исторгнуть ни стона, чтобы облегчить невыносимую боль. Внешне она была совершенно спокойна.

Работорговец, обдумав положение, счел нужным выказать приличествующее случаю участие.

- Знаю, Люси, знаю, на первых порах тяжело, - сказал он. - Но ведь ты у нас умница, не будешь попусту убиваться. Что же тут поделаешь, иначе нельзя!

- Перестаньте, хозяин, не надо! - сдавленным голосом проговорила она.

- Ты умница, Люси, - продолжал работорговец, - я тебя в обиду не дам, подыщу тебе хорошее местечко на Юге. Ты там и другого мужа себе найдешь. Такой красавице...

- Оставьте меня, хозяин, не говорите со мной!

И в этих словах послышалось столько боли и тоски, что Гейли подумал: "Нет, тут никакими уговорами не поможешь" и решил отступиться от нее.

Он встал, а женщина повернулась к нему спиной и с головой закуталась в плащ.

Работорговец прохаживался по палубе, то и дело останавливаясь и поглядывая на нее.

"Убивается... но хоть не голосит, и то хорошо, - рассуждал он сам с собой. - Ничего, отойдет, со временем все образуется".

Том был свидетелем этой сделки, и ему с самого начала было ясно, чем она кончится. Сердце его обливалось кровью при виде несчастной женщины, при виде этой живой страдающей вещи, равной, согласно американским законам, тем ящикам с товарами и кипам хлопка, на которых она лежала теперь, точно сломанная тростинка.

Он подсел к ней, пытаясь хоть как-нибудь утешить ее, но она только стонала в ответ на его увещания.

Настала ночь - спокойная, величавая ночь, сияющая множеством прекрасных золотых звезд. Но далекое небо безмолвствовало, от него нельзя было ждать ни помощи, ни даже сочувствия. Веселые, оживленные голоса умолкли один за другим; все уснуло на пароходе, и в наступившей тишине было явственно слышно журчанье волны у борта. Том лежал на ящиках; изредка до него доносились глухие причитания несчастной женщины:

- Что же я теперь буду делать? Боже мой, боже! Помоги мне!

Но потом и эти звуки стихли.

Среди ночи Том проснулся, будто от толчка. Темная тень промелькнула между ним и бортом, и он услышал всплеск воды. Этот всплеск никого не потревожил, кроме него. Он поднял голову - место, где лежала женщина было пусто! - потом встал, осмотрелся по сторонам... ее нигде не было! Несчастное, истерзанное сердце наконец-то нашло покой, а волны, сомкнувшиеся над ним, как ни в чем не бывало покрывались рябью и весело журчали.

Работорговец проснулся чуть свет и тут же отправился посмотреть на свой живой товар. Настала теперь его очередь растерянно осматриваться по сторонам.

- Куда она девалась? - спросил он Тома.

Том, давно убедившийся, что в таких случаях лучше молчать, решил не делиться с работорговцем своими подозрениями.

- Не могла же она сойти ночью на берег! Я на каждой остановке просыпался и сам за ней следил. В таких делах ни на кого нельзя полагаться.

Это признание было обращено к Тому, как будто оно могло заинтересовать его. Но Том молчал.

Работорговец обшарил пароход от носа до кормы, искал между ящиками, тюками, бочками, заглянул даже в машинное отделение - все напрасно.

- Слушай, Том, не таись, - сказал он, оставив наконец свои бесплодные поиски, - ты все знаешь. Нечего вилять, меня не проведешь. Я же смотрел и в десять часов, и в полночь, и между часом и двумя - она была здесь, вот на этом самом месте. А в четыре ее и след простыл! Ты же рядом лежал, значит, все видел. Ну, не отпирайся!

- Вот что я вам доложу, хозяин, - сказал Том, - под утро я услышал сквозь сон, будто мимо меня кто-то проскользнул. А потом вода сильно всплеснула. Тут я проснулся, гляжу - женщины нет. Вот и все, больше я ничего не знаю.

Услышав это, работорговец не испугался, даже не удивился, ибо, как мы уже говорили, он был человек привычный, не чета нам. Грозное присутствие смерти и то не заставило его содрогнуться. По роду своего почтенного ремесла он сталкивался со смертью не раз и был с ней на короткой ноге, хоть и считал, что эта злая старуха сплошь и рядом портит ему всю коммерцию. Так и теперь - ничего другого от него не услышали, кроме проклятий по адресу негритянки и жалоб на свою незадачливость: "Так, пожалуй, за всю поездку ни цента не заработаешь!"

Короче говоря, Гейли считал себя несправедливо обиженным судьбой, но помочь горю не мог, ибо женщина ушла от него в такой штат, который никогда не выдает беглецов, какие бы строгие законы этого ни требовали. Крайне раздосадованный, он вынул из кармана записную книжку и внес погибшее человеческое существо под рубрику "убытки".