Read synchronized with  English  German 
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

Я спал мало, быстро покончил с завтраком и, после недолгих колебаний, отказался от утреннего посещения своего судна. Поступок предосудительный, ибо мой старший помощник - во всех отношениях человек прекрасный - был жертвой своего воображения и, не получая вовремя письма от жены, сходил с ума от ревности и злобы, забывал о работе, ссорился с матросами и плакал в своей каюте, или приходил в такое бешенство, что мог довести команду до мятежа. Такое поведение всегда казалось мне необъяснимым: они были женаты тринадцать лет; один раз я мельком ее видел и, по чести, не мог представить себе человека, который впал бы в грех ради столь непривлекательной особы. Не знаю, правильно ли я поступал, скрывая свои соображения от бедняги Селвина: парень устроил себе ад на земле, это отражалось и на мне - и я страдал, но какая-то, несомненно ложная, деликатность сковывала мне язык. Супружеские узы моряков являются интересной темой, и я бы мог привести вам примеры... Однако сейчас не время и не место, и мы заняты Джимом, который был холост. Если его чувствительная совесть или гордость, если все экстравагантные призраки и суровые тени - роковые спутники его юности - не позволяли ему бежать от плахи, то меня, которому, конечно, нельзя приписать таких спутников, непреодолимо влекло пойти и посмотреть, как покатится его голова.

Я отправился в суд. Я не ждал сильных впечатлений или ценных сведений, не думал, что буду заинтересован или испуган, хотя, пока жив человек, страх является дисциплиной спасительной, - но не ждал я и такого угнетенного состояния. Горечь его возмездия словно пропитала затхлый воздух в суде. Подлинный смысл преступления заключается в нарушении той веры, какой живет общество и человечество, и с этой точки зрения он не был низким предателем - казнь не была публичной. Не было ни высокого эшафота, ни алого сукна (имеется ли алое сукно на Тауэр-Хилл? Следовало бы его иметь!), ни пораженной ужасом толпы, которая возмущена его преступлением и тронута до слез его судьбой. Наказание не носило характера мрачного возмездия. Я шел в суд и видел яркий солнечный свет, блеск слишком яркий, чтобы он мог действовать успокоительно, на улицах смешение красок, словно в испорченном калейдоскопе: желтой, зеленой, синей, ослепительно белой; коричневое обнаженное плечо; повозка с красным навесом, запряженная волом; отряд туземной пехоты, марширующий по улице, - темные головы, пыльные зашнурованные ботинки; туземный полисмен в темном узком мундире, подпоясанный лакированным поясом; он посмотрел на меня своими восточными скорбными глазами, словно его переселяющаяся душа бесконечно страдала от непредвиденного... как это называется?.. _аватар_ - воплощения. В тени одинокого дерева во дворе суда деревенские жители, призванные по делу о нападении, сидели живописной группой, напоминая хромолитографию лагеря в книге о путешествии по Востоку. Не хватало только неизбежных клубов дыма на переднем плане да вьючных животных, пасущихся поодаль. Сзади, нависая над деревом, поднималась желтая стена, отражая солнечный свет. В зале суда было темно и как будто более просторно. Высоко в тусклом свете под потолком вертелись пунки. Кое-где между рядами незанятых скамей виднелась задрапированная фигура человека, неподвижного, словно погруженного в благочестивые размышления, казавшегося карликом в этих голых стенах. Истец - тот, кого избили, - тучный, шоколадного цвета, с бритой головой и обнаженным жирным плечом, с ярко-желтым значком касты над переносицей, сидел напыщенный и неподвижный; только ноздри его раздувались, да глаза сверкали в полумраке. Брайерли тяжело опустился на стул; вид у него был изнуренный, как будто он провел ночь, бегая на корде. Благочестивый шкипер парусного судна, казалось, был возбужден и смущенно ерзал, словно сдерживая желание встать и пламенно призвать нас к молитве и раскаянию. Лицо председателя, бледное, - волосы были аккуратно зачесаны, - походило на лицо тяжелобольного, которого умыли, причесали и усадили на постели, подперев подушками. Он отодвинул вазу с цветами - пурпуровый букет, а над ним несколько длинных стеблей с розовыми цветками, - и, взяв обеими руками лист голубой бумаги, пробежал его глазами, оперся локтями о край стола и стал читать вслух ровным голосом, внятно и равнодушно.

Клянусь богом! Несмотря на мои глупые размышления об эшафоте и падающих головах, уверяю вас, это было несравненно хуже, чем гильотинирование. Нависло тяжелое предчувствие конца без надежды на отдых и покой, какого ждешь за взмахом топора. В этой процедуре была холодная мстительность смертного приговора и жестокость изгнания. Вот как смотрел я на нее в то утро, и даже теперь я нахожу достаточные основания для такой обостренной реакции на эту процедуру. Можете себе представить, как остро воспринимал я ее в то время. Быть может, потому-то я и не мог примириться с неизбежным концом. Об этом деле я никогда не забывал, всегда жадно о нем размышляя, словно оценка его еще не была дана - оценка отдельных людей и всего человечества! Этого француза, например. Приговор его страны был вынесен в бесстрастной и строго определенной фразе, какую могла бы произнести машина, если бы умела говорить. Лицо председателя было наполовину скрыто бумагой; виднелся его лоб, белый, как алебастр.

Перед судом стояло несколько вопросов. Прежде всего - было ли судно во всех отношениях пригодно к плаванию? На это суд ответил: нет. Помню следующий вопрос: управляли ли судном надлежащим образом до момента катастрофы? На это они ответили: да, - одному богу известно, почему, - а затем заявили, что нет данных точно установить причину аварии. Должно быть, оно наткнулось на плавучее разбитое судно. Помню, примерно в то время пропал без вести норвежский барк с грузом строевого леса; в шквал такого рода судно легко могло опрокинуться и в течение многих месяцев плавать верх килем, - нечто вроде морского вампира, во мраке подстерегающего суда. Такие скитающиеся трупы часто встречаются в северных водах Атлантического океана, где вас преследуют все чудища моря - туманы, ледяные горы, мертвые суда, одержимые злобными намерениями, и длительные, зловещие бури, которые цепляются за судно, как вампир, пока не иссякнут сила, мужество, даже надежда, и человек не почувствует себя опустошенным. Но там, в тех морях такое происшествие - редкость, и казалось, всю эту историю специально подстроило злостное провидение; дело это производило впечатление совершенно бессмысленной чертовщины, разве что провидение задалось целью убить кочегара и навлечь на Джима беду похуже смерти.

Эти мысли отвлекли мое внимание, и сначала я лишь смутно слышал голос председателя, но затем звуки стали складываться в отчетливые слова...

"...пренебрегли своим долгом", - читал он. Следующей фразы я не разобрал. "...покинули в минуту опасности доверенных им людей и имущество..." - продолжал он и замолк. Глаза под белым лбом бросили мрачный взгляд поверх листа бумаги. Я поспешно стал разыскивать Джима, словно ждал, что он исчезнет. Нет, он сидел на своем месте неподвижный. Он сидел, розовый, белокурый и очень внимательный.

"Поэтому..." - выразительно начал голос. Джим, приоткрыв рот, ловил слова человека, сидевшего за столом. Эти слова врывались в тишину, нарушаемую лишь вертящимися пунками, а я, следя за тем, какое они производят на него впечатление, улавливал только отрывочные фразы приговора.

"Суд... Густав такой-то, шкипер... немец по происхождению... Джеймс такой-то... штурман... свидетельства аннулированы".

Наступило молчание. Председатель положил бумагу, оперся о ручку кресла и спокойно стал разговаривать с Брайерли. Публика двинулась к выходу, я тоже направился к дверям. Выйдя за дверь, я остановился, и, когда Джим проходил мимо меня, я поймал его за рукав и удержал. Взгляд, какой он бросил, расстроил меня, словно на мне лежала ответственность за его состояние: он посмотрел на меня так, будто я был воплощением зла.

- Все кончено, - запинаясь, выговорил я.

- Да, - сказал он хрипло. - И теперь пусть ни один человек...

Он рванулся и высвободил руку. Я смотрел ему вслед. Улица была длинная, и я долго видел вдали его спину. Он шел медленно, широко расставляя ноги, словно ему трудно было идти по прямой линии. Перед тем как я потерял его из виду, мне показалось, что он пошатнулся.

- Человек за бортом! - раздался низкий голос за моей спиной. Оглянувшись, я увидел Честера из Западной Австралии, с которым был немного знаком. Он также смотрел вслед Джиму. Это был человек с необъятно широкой грудью, грубым, гладко выбритым лицом цвета красного дерева и двумя жесткими пучками серых, толстых, как проволока, волос на верхней губе. Он скупал жемчуг, приводил к берегу потерпевшие крушение суда, торговал, занимался, кажется, даже китобойным промыслом; по его словам, он испробовал все профессии, какие возможны на море, и не занимался только пиратством. Тихий океан на севере и на юге служил ему полем для охоты, но теперь он покинул свои владения в поисках дешевого парохода. Не так давно он, по его словам, открыл где-то остров с гуано, но доступ к нему был труден, а якорная стоянка, если таковая имелась, была отнюдь не безопасна.

- Дело богатое, не хуже золотой жилы! - восклицал он. - Как раз среди рифов Уолпол, а если и правда, что якорь можно бросить лишь на глубине сорока сажень, - то что за беда? Бывают там и ураганы. Но дело - первый сорт. Не хуже золотой жилы. Лучше! Однако ни один из этих дураков не хочет за него взяться. Я не могу найти ни шкипера, ни судовладельца, которые согласились бы отправиться туда. Вот я и решил сам развозить свой товар.

Для этого ему нужен был пароход, и я знаю, что в то время он с энтузиазмом торговался с одной парской [парсы - индийцы, исповедующие религию древних персов - зороастризм] фирмой, продававшей старую, оснащенную как бриг, развалину в девяносто лошадиных сил. Мы несколько раз встречались и разговаривали. Он многозначительно посмотрел вслед Джиму.

- Принимает близко к сердцу? - презрительно спросил он.

- Очень близко, - сказал я.

- Значит, он никуда не годится, - высказал свое мнение Честер. - Стоит ли волноваться из-за такого пустяка? Разве это мужчина! Вы должны брать вещи такими, как они есть; если этого не делаете, лучше сразу сдавайтесь. Все равно вы никогда ничего путного в этом мире не добьетесь. Посмотрите на меня. Я взял себе за правило ничего не принимать близко к сердцу.

- Да, - сказал я, - вы видите вещи такими, как они есть.

- Хотел бы я встретить сейчас моего компаньона, - пробормотал он. - Знаете моего компаньона? Старый Робинсон. Да, тот самый Робинсон. Как, вы не знаете? Известный Робинсон. Человек, который провез контрабандой больше опиума и в свое время захватил больше котиков, чем кто бы то ни было из нынешних парней. Говорят, он абордировал шхуны, охотившиеся за котиками у берегов Аляски, когда туман был такой густой, что только господь бог мог отличить одного человека от другого. Страшный Робинсон. Вот он кто такой. Он - мой компаньон в этом деле с гуано. Такой блестящий случай впервые выпал ему в жизни.

Он зашептал мне на ухо:

- Каннибал? Да, так его прозвали много лет назад. Помните эту историю? Кораблекрушение у западного берега острова Стьюарта. Семь человек добрались до берега; кажется, они между собой не поладили. Иные люди бывают слишком привередливы... не видят лучшей стороны дела, не умеют брать вещи такими, как они есть... как они есть, приятель! А каковы результаты? Ясно. Неприятности, а может быть, и удар по голове; и это им на пользу. От таких людей больше проку, когда они мертвые. Рассказывают, что шлюпка с судна "Росомаха" нашла его стоящим на коленях среди водорослей; он был в чем мать родила и распевал какой-то псалом, а в то время падал снежок. Когда шлюпка подошла к берегу, он вскочил и убежал. Целый час гонялись они за ним по валунам, наконец один из матросов швырнул камень, который, по счастью, попал ему в голову за ухом, и парень упал" без чувств. Один ли он был на острове? Конечно. Но это такое же темное дело, как и история со шхунами, занимавшимися охотой на котиков. Никому не известно, кто здесь прав, кто виноват. На катере расспросами не занимались. Они завернули его в брезент и поскорей отплыли, так как надвигалась ночь, погода была угрожающая, а судно через каждые пять минут давало сигналы из орудий." Три недели спустя он был здоровехонек. Шум, поднятый по поводу этого дела, нимало его не расстроил; он только сжал губы и предоставил людям орать вволю. Достаточно скверно было потерять судно и все имущество, чтобы еще обращать внимание на ругательства, какими его осыпали. Вот это подходящий для меня человек.

Он поднял руку, подавая знак кому-то шедшему по улице.

- У него есть кое-какие средства; вот почему мне пришлось принять его в дело. Пришлось! Грешно было бы прозевать такую находку, а у меня в кармане было пусто. Меня это больно задело, но я беру вещи такими, как они есть, и, полагаю, если мне уже приходится с кем-то делиться, то подайте мне Робинсона. Я оставил его завтракать в отеле, а сам пошел в суд, так как мне пришло кое-что на ум... А, доброе утро, капитан Робинсон... Мой друг, капитан Робинсон.

Тощий патриарх - в белом тиковом костюме и в индийском, с зеленым ободком, шлеме на трясущейся от старости голове - рысцой, но волоча ноги, перебежал через улицу, подошел к нам и остановился, держась обеими руками за ручку зонтика. Белая борода, в которой запутались янтарные нити, спускалась до пояса. С недоуменным видом он, моргая, смотрел на меня из-под морщинистых век.

- Как поживаете? Как поживаете? - любезно пискнул он и пошатнулся.

- Глуховат немного, - бросил мне Честер.

- Неужели вы тащили его за шесть тысяч миль, чтобы заполучить дешевый пароход? - спросил я.

- Я бы готов был два раза объехать с ним вокруг света! - энергично воскликнул Честер. - Пароход поставит нас на ноги, приятель. Разве моя вина в том, что все шкиперы и судовладельцы на этих островах Австралазии оказались круглыми дураками? Как-то раз я три часа говорил с одним человеком в Окленде.

"Пошлите судно, - сказал я, - пошлите судно. Я отдам вам даром половину первого груза, только чтобы начало было положено".

А он говорит: "Я бы этого не сделал, даже если бы не было на свете другого местечка, куда можно послать судно".

Форменный осел, конечно. Скалы, течения, нет якорной стоянки, приходится лежать в дрейфе у крутого утеса... ни одно страховое общество не пойдет на такой риск... за три года не удастся погрузиться. Осел! Я готов был на колени перед ним упасть.

"Но посмотрите же на дело, как оно есть, - сказал я. - К черту скалы и ураганы! Разве не видите, что это за дело? Ведь там гуано! Говорю вам, в Куинсленде владельцы сахарных плантаций будут за него драться - драться на набережной..."

Но что поделаешь с таким дураком?

"Это, говорит, одна из ваших шуточек. Честер..."

Шуточка! Я чуть не заплакал. Вот спросите капитана Робинсона... Был еще один судовладелец в Уэллингтоне - жирный парень в белом жилете. Тот думал, кажется, что я хочу его надуть.

"Не знаю, какого дурака вы ищете, - сказал он, - но сейчас я слишком занят. До свиданья".

Мне хотелось схватить его обеими руками и вышвырнуть в окно его собственной конторы. Но я этого не сделал. Я был кроток, как священник.

"Подумайте об этом, - сказал я, - подумайте. Я зайду завтра".

Он проворчал, что его целый день не будет дома. На лестнице я готов был от досады биться головой об стенку. Вот капитан Робинсон может подтвердить. Ужасно было думать, что такое прекрасное гуано валяется зря, - ведь оно могло бы черт знает как поднять цены на сахарный тростник. Ведь это был бы расцвет Куинсленда! А в Брисбене, куда я отправился, чтобы сделать последнюю попытку, меня назвали сумасшедшим. Идиоты! Я нашел только одного разумного человека - извозчика, который меня возил-по городу. Думаю, он когда-то знал лучшие времена. Эй! Капитан Робинсон! Помните, я вам рассказывал об извозчике в Брисбене? Парень удивительно умел вникать в суть дела. В одну секунду все понял. Истинное удовольствие было с ним разговаривать. Как-то вечером, после чертовского дня, проведенного с судовладельцами, я почувствовал себя так скверно, что сказал:

"Я должен напиться. Идем! Я должен напиться, иначе я сойду с ума".

"Я с вами, - говорит он, - вперед!"

Не знаю, что бы я без него делал. Эй! Капитан Робинсон!

Он ткнул в бок своего компаньона.

- Хи-хи-хи! - засмеялся старец, тупо глядя вдоль улицы; потом недоверчиво посмотрел на меня своими печальными тусклыми глазами. - Хи-хи-хи!..

Он тяжело оперся о зонтик и уставился в землю. Я думаю, нечего вам говорить, что я несколько раз пытался уйти, но Честер всякую попытку обрекал на неудачу, попросту хватая меня за китель.

- Одну минуту. У меня есть кое-что на уме.

- Что еще там у вас на уме? - крикнул я наконец, не выдержав. - Если вы думаете, что я войду с вами в компанию...

- Нет, нет, приятель! Слишком поздно, даже если бы вы захотели. У нас есть пароход.

- У вас есть призрак парохода, - сказал я.

- Для начала и он будет хорош... Мы не занимаемся высокопарными бреднями. Этого у нас нет; что скажете, капитан Робинсон?

- Нет! Нет! Нет! - не поднимая глаз, прокаркал старик, и голова его старчески затряслась с какой-то свирепой решимостью.

- Кажется, вы знаете этого молодого человека, - сказал Честер, кивая в ту сторону, где давно уже скрылся из виду Джим. - Мне говорили, что вчера вечером он обедал с вами в "Малабаре".

Я отвечал, что это правда. Тогда он заявил, что и сам любит пожить на широкую ногу, со вкусом, но в настоящее время вынужден беречь каждый пенни...

- Деньги нужны для дела! Не так ли, капитан Робинсон? - сказал он, выпрямляясь и поглаживая свои щетинистые усы. А знаменитый Робинсон, покашливая, вцепился в ручку зонтика и, казалось, готов был рассыпаться в кучу старых костей.

- Видите ли, все деньги у старика, - конфиденциально шепнул Честер. - Я все просадил, стараясь организовать это проклятое дело. Но подождите, подождите. Скоро настанут хорошие времена...

Он как будто удивился, заметив, что я проявляю признаки нетерпения, и воскликнул:

- Ах, черт возьми! Я вам рассказываю о величайшем предприятии, какое когда-либо замышлялось, а вы...

- У меня деловое свидание с одним человеком, - кротко пояснил я.

- Ну так что ж? - спросил он с неподдельным изумлением. - Пусть подождет.

- Я и заставляю его ждать, - заметил я. - Вы лучше скажите, что вам от меня нужно.

- Купить двадцать таких отелей, - бормотал про себя Честер, - со всеми жильцами... двадцать и еще столько же...

Неожиданно он поднял голову.

- Мне нужен этот молодой человек.

- Не понимаю, - сказал я.

- Он никуда не годится, верно? - резко спросил Честер.

- Мне это неизвестно, - возразил я.

- Как... да ведь вы сами говорили, что он принимает это близко к сердцу, - пояснил Честер. - По моему мнению, парень, который... Во всяком случае, толку от него мало, но, видите ли, я как раз ищу сейчас человека, и у меня есть предложение, которое ему подойдет. Я ему дам работу на моем острове.

Он внушительно кивнул головой.

- Я собираюсь отправить туда сорок кули... хотя бы мне пришлось их украсть. Должен же кто-нибудь возиться с гуано! О, я решил устроить все как следует: деревянный сарай, крыши из рифленого железа... Я знаю одного человека в Хобарте, который согласится ждать шесть месяцев уплаты за материал. Я это сделаю, клянусь честью. А затем - снабжение водой. Нужно будет порыскать и поискать кого-нибудь, кто бы дал мне с полдюжины старых железных резервуаров. Собирать дождевую воду, а?.. Я готов дать ему место. Назначу его старшим надсмотрщиком над кули. Хорошая мысль, не правда ли? Что вы на это скажете?

- Да ведь на Уолполе по нескольку лет не бывает дождя, - сказал я, слишком изумленный, чтобы смеяться.

Он закусил губу и, казалось, был раздосадован.

- О, это вздор, я что-нибудь там для них придумаю... или буду доставлять воду. К черту! Не в этом дело.

Я молчал. Перед моими глазами неожиданно встало видение: Джим на залитом солнцем скалистом острове стоит по колена в гуано; пронзительные крики морских птиц; раскаленный добела шар солнца над головой; пустынное небо и пустынный океан, трепещущие, опаленные до самого горизонта.

- Я бы злейшему своему врагу не посоветовал... - начал я.

- Что с вами такое? - вскричал Честер. - Я думаю назначить ему хорошее жалованье... конечно, когда дело наладится. А работа пустяшная - попросту ничего не делать. Будет расхаживать с двумя шестизарядными револьверами у пояса... Имея при себе два револьвера, он может не бояться сорока кули: ведь он будет единственным вооруженным человеком. Дело значительно лучше, чем кажется. Я хочу, чтобы вы помогли мне его уговорить.

- Нет! - крикнул я.

Старый Робинсон уныло поднял на секунду свои тусклые глаза. Честер посмотрел на меня с бесконечным презрением.

- Значит, вы бы не стали ему советовать? - медленно проговорил он.

- Конечно, нет, - ответил я с негодованием, словно он просил моей помощи, чтобы убить кого-то. - Кроме того, я уверен, что он бы не согласился. Он очень подавлен, но, поскольку мне известно, - в своем уме.

- Ведь он действительно ни на что не годен, - вслух размышлял Честер. - Мне бы он как раз подошел. Если бы вы только могли брать вещи, как они есть, вы бы поняли, что это самое подходящее для него дело. Помимо этого... Как! Да ведь это единственный в своем роде случай!

Вдруг он рассердился.

- Мне нужен человек. Слышите!..

Он топнул ногой; на лице его появилась неприятная усмешка.

- Во всяком случае, я могу поручиться, что остров не затонет... а парень, кажется, на этот счет чувствителен.

- До свидания, - коротко сказал я.

Он посмотрел на меня так, словно я был круглым дураком.

- Пора нам в путь, капитан Робинсон! - заорал он вдруг в самое ухо старику. - Эти парсы нас ждут, чтобы заключить сделку.

Он решительно взял своего компаньона под руку, повернул его кругом, а затем неожиданно оглянулся на меня через плечо.

- Я хотел ему оказать услугу, - заявил он таким тоном, что я вскипел.

- Не благодарю вас - от его имени, - отозвался я.

- О, вы чертовски язвительны! - огрызнулся он. - Но вы такой же, как и все. Витаете в облаках. Посмотрим, что вы для него сделаете.

- Не знаю, есть ли у меня охота вообще что-нибудь для него делать.

- Не знаете? - захлебнулся он со злости. Седые усы его свирепо ощетинились, а подле него знаменитый Робинсон, опираясь на зонт, стоял, повернувшись ко мне спиной, терпеливый и неподвижный, словно заезженная извозчичья кляча.

- Я не нашел острова с гуано, - сказал я.

- Убежден, что вы бы его и не увидели, даже если бы вас подвели к нему за руку, - быстро парировал тот. - Здесь нужно сначала увидеть вещь, а потом ее использовать. Проникнуть в самую суть - вот что!

- И заставить других увидеть, - подсказал я, бросив взгляд на согбенную спину Робинсона.

Честер набросился на меня:

- Не беспокойтесь, у него глаза хорошие. Он - не щенок.

- О господи, конечно! - сказал я.

- Идемте, капитан Робинсон! - заорал он, с грубоватой почтительностью заглядывая старику под шляпу.

Страшный Робинсон покорно подпрыгнул. Их ждал призрак парохода и богатство на том прекрасном острове! То была любопытная пара аргонавтов. Честер шагал не спеша, с видом победителя, широкоплечий, представительный, а Робинсон, долговязый, худой, согбенный, уцепился за его руку и отчаянно торопился, волоча тощие ноги.