Read synchronized with  English  German  Spanisch 
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

- Что ж, было весело? - спросила она, с виноватым и кротким выражением на лице выходя к нему навстречу.

- Как обыкновенно, - отвечал он, тотчас же по одному взгляду на нее поняв, что она в одном из своих хороших расположений. Он уже привык к этим переходам и нынче был особенно рад ему, потому что сам был в самом хорошем расположении духа.

- Что я вижу! Вот это хорошо!- сказал он, указывая на сундуки в передней.

- Да, надо ехать. Я ездила кататься, и так хорошо, что в деревню захотелось. Ведь тебя ничто не задерживает?

- Только одного желаю. Сейчас я приду и поговорим, только переоденусь. Вели чаю дать.

И он прошел в свой кабинет.

Было что-то оскорбительное в том, что он сказал: "Вот это хорошо", как говорят ребенку, когда он перестал капризничать; и еще более была оскорбительна та противоположность между ее виноватым и его самоуверенным тоном; и она на мгновение почувствовала в себе поднимающееся желание борьбы; но, сделав усилие над собой, она подавила его и встретила Вронского так же весело.

Когда он вышел к ней, она рассказала ему, отчасти повторяя приготовленные слова, свой день и свои планы на отъезд.

- Знаешь, на меня нашло почти вдохновение, - говорила она. - Зачем ждать здесь развода? Разве не все равно в деревне? Я не могу больше ждать. Я не хочу надеяться, не хочу ничего слышать про развод. Я решила, что это не будет больше иметь влияния на мою жизнь. И ты согласен?

- О да!- сказал он, с беспокойством взглянув в ее взволнованное лицо.

- Что же вы там делали, кто был? - сказала она, помолчав.

Вронский назвал гостей.

- Обед был прекрасный, и гонка лодок, и все это было довольно мило, но в Москве не могут без ridicule. Явилась какая-то дама, учительница плаванья шведской королевы, и показывала свое искусство.

- Как? плавала? - хмурясь, спросила Анна.

- В каком-то красном costume de natation, старая, безобразная. Так когда же едем?

- Что за глупая фантазия! Что же, она особенно как-нибудь плавает? - не отвечая, сказала Анна.

- Решительно ничего особенного. Я и говорю, глупо ужасно. Так когда же ты думаешь ехать?

Анна встряхнула головой, как бы желая отогнать неприятную мысль.

- Когда ехать? Да чем раньше, тем лучше. Завтра не успеем. Послезавтра.

- Да... нет, постой. Послезавтра воскресенье, мне надо быть у maman, - сказал Вронский, смутившись, потому что, как только он произнес имя матери, он почувствовал на себе пристальный подозрительный взгляд. Смущение его подтвердило ей ее подозрения. Она вспыхнула и отстранялась от него. Теперь уже не учительница шведской королевы, а княжна Сорокина, которая жила в подмосковной деревне вместе с графиней Вронской, представилась Анне.

- Ты можешь поехать завтра? - сказала она.

- Да нет же! По делу, по которому я еду, доверенности и деньги не получатся завтра, - отвечал он.

- Если так, то мы не уедем совсем.

- Да отчего же?

- Я не поеду позднее. В понедельник или никогда!

- Почему же? - как бы с удивлением сказал Вронский. - Ведь это не имеет смысла!

- Для тебя это не имеет смысла, потому что до меня тебе никакого дела нет. Ты не хочешь понять моей жизни. Одно, что меня занимало здесь, - Ганна. Ты говоришь, что это притворство. Ты ведь говорил вчера, что я не люблю дочь, а притворяюсь, что люблю эту англичанку, что это ненатурально; я бы желала знать, какая жизнь для меня здесь может быть натуральна!

На мгновенье она очнулась и ужаснулась тому, что изменила своему намерению. Но и зная, что она губит себя, она не могла воздержаться, не мог- ла не показать ему, как он был неправ, не могла покориться ему.

- Я никогда не говорил этого; я говорил, что не сочувствую этой внезапной любви.

- Отчего ты, хвастаясь своею прямотой, не говоришь правду?

- Я никогда не хвастаюсь и никогда не говорю неправду, - сказал он тихо, удерживая поднимавшийся в нем гнев. - Очень жаль, если ты не уважаешь...

- Уважение выдумали для того, чтобы скрывать пустое место, где должна быть любовь. А если ты больше не любишь меня, то лучше и честнее это сказать.

- Нет, это становится невыносимо! - вскрикнул Вронский, вставая со стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил:- Для чего ты испытываешь мое терпение? - сказал он с таким видом, как будто мог бы сказать еще многое, но удерживался. - Оно имеет пределы.

- Что вы хотите этим сказать? - вскрикнула она, с ужасом вглядываясь в явное выражение ненависти, которое было во всем лице и в особенности в жестоких, грозных глазах.

- Я хочу сказать... - начал было он, но остановился. - Я должен спросить, чего вы от меня хотите.

- Чего я могу хотеть? Я могу хотеть только того, чтобы вы не покинули меня, как вы думаете, - сказала она, поняв все то, чего он не досказал. - Но этого я не хочу, это второстепенно. Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, все кончено!

Она направилась к двери.

- Постой! По...стой!- сказал Вронский, не раздвигая мрачной складки бровей, но останавливая ее за руку. - В чем дело? Я сказал, что отъезд надо отложить на три дня, ты мне на это сказала, что я лгу, что я нечестный человек.

- Да, и повторяю, что человек, который попрекает меня, что он всем пожертвовал для меня, - сказала она, вспоминая слова еще прежней ссоры, - что это хуже, чем нечестный человек, - это человек без сердца.

- Нет, есть границы терпению!- вскрикнул он и быстро выпустил ее руку.

"Он ненавидит меня, это ясно", - подумала она и молча, не оглядываясь, неверными шагами вышла из комнаты.

"Он любит другую женщину, это еще яснее, - говорила она себе, входя в свою комнату. - Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, все кончено, - повторила она сказанные ею слова, - и надо кончить".

"Но как?" - спросила она себя и села на кресло пред зеркалом.

Мысли о том, куда она поедет теперь - к тетке ли, у которой она воспитывалась, к Долли, или просто одна за границу, и о том, что он делает теперь один в кабинете, окончательная ли это ссора, или возможно еще примирение, и о том, что теперь будут говорить про нее все ее петербургские бывшие знакомые, как посмотрит на это Алексей Александрович, и много других мыслей о том, что будет теперь, после разрыва, приходили ей в голову, но она не всею душой отдавалась этим мыслям. В душе ее была какая-то неясная мысль, которая одна интересовала ее, но она не могла ее сознать. Вспомнив еще раз об Алексее Александровиче, она вспомнила и время своей болезни после родов и то чувство, которое тогда не оставляло ее. "Зачем я не умерла?" - вспомнились ей тогдашние ее слова и тогдашнее ее чувство. И она вдруг поняла то, что было в ее душе. Да, это была та мысль, которая одна разрешала все. "Да, умереть!.."

"И стыд и позор Алексея Александровича, и Сережи, и мой ужасный стыд - все спасается смертью. Умереть - и он будет раскаиваться, будет жалеть, будет любить, будет страдать за меня". С остановившеюся улыбкой сострадания к себе она сидела на кресле, снимая и надевая кольца с левой руки, живо с разных сторон представляя себе его чувства после ее смерти.

Приближающиеся шаги, его шаги, развлекли ее. Как бы занятая укладываньем своих колец, она не обратилась даже к нему.

Он подошел к ней и, взяв ее за руку, тихо сказал:

- Анна, поедем послезавтра, если хочешь. Я на все согласен.

Она молчала.

- Что же? - спросил он.

- Ты сам знаешь, - сказала она, и в ту же минуту, не в силах удерживаться более, она зарыдала.

- Брось меня, брось!- выговаривала она между рыданьями. - Я уеду завтра... Я больше сделаю. Кто я? развратная женщина. Камень на твоей шее. Я не хочу мучать тебя, не хочу! Я освобожу тебя. Ты не любишь, ты любишь другую!

Вронский умолял ее успокоиться и уверял, что нет призрака основания ее ревности, что он никогда не переставал и не перестанет любить ее, что он любит больше, чем прежде.

- Анна, за что так мучать себя и меня? - говорил он, целуя ее руки. В лице его теперь выражалась нежность, и ей казалось, что она слышала ухом звук слез в его голосе и на руке своей чувствовала их влагу.

И мгновенно отчаянная ревность Анны перешла в отчаянную, страстную нежность; она обнимала его, покрывала поцелуями его голову, шею, руки.