Read synchronized with  German  English  Spanisch  Finnish 
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

"Какая удивительная, милая и жалкая женщина", - думал он, выходя со Степаном Аркадьичем на морозный воздух.

- Ну, что? Я говорил тебе, - сказал ему Степан Аркадьич, видя, что Левин был совершенно побежден.

- Да, - задумчиво отвечал Левин, - необыкновенная женщина! Не то что умна, но сердечная удивительно. Ужасно жалко ее!

- Теперь, бог даст, скоро все устроится. Ну то-то, вперед не суди, - сказал Степан Аркадьич, отворяя дверцы кареты. - Прощай, нам не по дороге.

Не переставая думать об Анне, о всех тех самых простых разговорах, которые были с нею, и вспоминая при этом все подробности выражения ее лица, все более и более входя в ее положение и чувствуя к ней жалосгь, Левин приехал домой.

Дома Кузьма передал Левину, что Катерина Александровна здоровы, что недавно только уехали от них сестрицы, и подал два письма. Левин тут же, в передней, чтобы потом не развлекаться, прочел их. Одно было от Соколова, приказчика. Соколов писал, что пшеницу нельзя продать, дают только пять с половиной рублей, а денег больше взять неоткудова. Другое письмо было от сестры. Она упрекала его за то, что дело ее все еще не было сделано.

"Ну, продадим за пять с полтиной, коли не дают больше", - тотчас же с необыкновенною легкостью решил Левин первый вопрос, прежде казавшийся ему столь трудным. "Удивительно, как здесь все время занято", - подумал он о втором письме. Он чувствовал себя виноватым пред сестрой за то, что до сих пор не сделал того, о чем она просила его. "Нынче опять не поехал в суд, но нынче уж точно было некогда". И, решив, что он это непременно сделает завтра, пошел к жене. Идя к ней, Левин воспоминанием быстро пробежал весь проведенный день. Все события дня были разговоры: разговоры, которые он слушал и в которых участвовал. Все разговоры были о таких предметах, которыми он, если бы был один и в деревне, никогда бы не занялся, а здесь они были очень интересны. И все разговоры были хорошие; только в двух местах было не совсем хорошо. Одно то, что' он сказал про щуку, другое - что было что-то не то в нежной жалости, которую он испытывал к Анне.

Левин застал жену грустною и скучающею. Обед трех сестер удался бы очень весело, но потом его ждали, ждали, всем стало скучно, сестры разъехались, и она осталась одна.

- Ну, а ты что делал? - спросила она, глядя ему в глаза, что-то особенно подозрительно блестевшие. Но, чтобы не помешать ему все рассказать, она скрыла свое внимание и с одобрительной улыбкой слушала его рассказ о том, как он провел вечер.

- Ну, я очень рад был, что встретил Вронского. Мне очень легко и просто было с ним. Понимаешь, теперь я постараюсь никогда не видаться с ним, но чтоб эта неловкость была кончена, - сказал он и, вспомнив, что он, стараясь никогда не видаться, тотчас же поехал к Анне, он покраснел. - Вот мы говорим, что народ пьет; не знаю, кто больше пьет, народ или наше сословие; народ хоть в праздник, но...

Но Кити неинтересно было рассуждение о том, как пьет народ. Она видела, что он покраснел, и желала знать, почему.

- Ну, потом где ж ты был?

- Стива ужасно упрашивал меня поехать к Анне Аркадьевне.

И, сказав это, Левин покраснел еще больше, и сомнения его о том, хорошо ли, или дурно он сделал, поехав к Анне, были окончательно разрешены. Он знал теперь, что этого не надо было делать.

Глаза Кити особенно раскрылись и блеснули при имени Анны, но, сделав усилие над собой, она скрыла свое волнение и обманула его.

- А!- только сказала она.

- Ты, верно, не будешь сердиться, что я поехал. Стива просил, и Долли желала этого, - продолжал Левин.

- О нет, - сказала она, но в глазах ее он видел усилие над собой, не обещавшее ему ничего доброго.

- Она очень милая, очень, очень жалкая, хорошая женщина, - говорил он, рассказывая про Анну, ее занятия и про то, что она велела сказать.

- Да, разумеется, она очень жалкая, - сказала Кити, когда он кончил. - От кого ты письмо получил?

Он сказал ей и, поверив ее спокойному тону, пошел раздеваться.

Вернувшись, он застал Кити на том же кресле. Когда он подошел к ней, она взглянула на него и зарыдала.

- Что? что? - спрашивал он, уж зная вперед, что.

- Ты влюбился в эту гадкую женщину, она обворожила тебя. Я видела по твоим глазам.. Да, да! Что ж может выйти из этого? Ты в клубе пил, пил, играл и потом поехал... к кому? Нет, уедем... Завтра я уеду.

Долго Левин не мог успокоить жену. Наконец он успокоил ее, только признавшись, что чувство жалости в соединении с вином сбили его и он поддался хитрому влиянию Анны и что он будет избегать ее. Одно, в чем он искреннее всего признавался, было то, что, живя так долго в Москве, за одними разговорами, едой и питьем, он ошалел. Они проговорили до трех часов ночи. Только в три часа они настолько примирились, что могли заснуть.