Read synchronized with  Chinese  English  Spanisch 
< Prev. Chapter  |  Next Chapter >
Font: 

Стоял один из тех редких в декабре дней, когда солнце грело почти так же тепло, как бабьим летом. Сухие красные листья висели на дубе во дворе тети Питти, а в пожухлой траве еще сохранились желтовато-зеленые пятна. Скарлетт с младенцем на руках вышла на боковую веранду и села в качалку на солнце. Она была в новом платье из зеленого чаллиса, отделанном ярдами и ярдами черной плетеной тесьмы, и в новом кружевном чепце, который заказала для нее тетя Питти. И то и другое очень ей шло, и, зная это, она с удовольствием их надевала... Приятно было, наконец, снова хорошо выглядеть после того, как столько времени ты была сущим страшилищем!

Скарлетт сидела, покачивая младенца и напевая себе под нос, как вдруг услышала на боковой улочке цокот копыт и, посмотрев с любопытством в просветы между листьями высохшего винограда, который обвивал веранду, увидела Ретта Батлера, направлявшегося к их дому.

Его долгие месяцы не было в Атланте - он уехал почти сразу после смерти Джералда и задолго до появления на свет Эллы-Лорины. Скарлетт не хватало его, но сейчас она от души пожелала найти какой-то способ избежать встречи с ним. По правде говоря, при виде его смуглого лица ее охватила паника и чувство вины. То, что она пригласила на работу Эшли, камнем лежало на ее совести, и ей не хотелось обсуждать это с Реттом, но она знала, что он принудит, как ни вертись.

Он остановил лошадь у калитки и легко соскочил на землю, и Скарлетт, в волнении глядя на него, подумала, что он - ну точно сошел с картинки в книжке, которую Уэйд вечно просит ему почитать.

«Не хватает только серьги в ухе да абордажной сабли в зубах, - подумала она. - Но пират он или не пират, а перерезать мне горло я ему сегодня не дам».

Он вошел в калитку, и она окликнула его, призвав на помощь свою самую сияющую улыбку. Как удачно, что на ней новое платье и этот чепец и она выглядит такой хорошенькой! Взгляд, каким он окинул ее, подтвердил, что и он находит ее хорошенькой.

- Еще один младенец! Ну, Скарлетт, и удивили же! - рассмеялся он и, нагнувшись, откинул одеяльце, прикрывавшее маленькое уродливое личико Эллы-Лорины.

- Не кажитесь глупее, чем вы есть, - сказала она, вспыхнув. - Как поживаете, Ретт? Вас так давно не было видно.

- Да, давно. Дайте подержать малыша, Скарлетт. О, я знаю, как надо держать младенцев. У меня много самых неожиданных способностей. Надо сказать, он - точная копия Франка. Только баков не хватает, но всему свое время.

- Надеюсь, это время никогда не наступит. Это девочка.

- Девочка? Тем лучше. С мальчишками одно беспокойство. Не заводите себе больше мальчиков, Скарлетт.

Она чуть было не ответила ему со всем ехидством, что вообще не намерена больше иметь ни мальчиков, ни девочек, но вовремя удержалась и сверкнула улыбкой, а тем временем мозг ее усиленно работал, изыскивая тему для беседы, которая отдалила бы наступление неприятной минуты и разговор о нежелательном предмете.

- Приятная у вас была поездка, Ретт? Куда это вы на сей раз ездили?

- О.., на Кубу.., в Новый Орлеан.., в другие места. Вот что, Скарлетт, берите-ка свою малютку: она решила пускать слюни, а я не могу добраться до носового платка. Отличный ребенок, уверяю вас, только я не хочу, чтоб она испачкала мне рубашку.

Скарлетт взяла у него девочку и положила к себе на колени, а Ретт не спеша оперся о балюстраду и достал сигару из серебряного портсигара.

- Вы все время ездите в Новый Орлеан, - заметила Скарлетт. - И ни разу не сказали мне - зачем, - надув губки, добавила она.

- Я ведь много работаю, и, очевидно, дела влекут меня туда.

- Много работаете?! Вы?! - Она рассмеялась ему в лицо. - Да вы в жизни своей не работали. Вы слишком ленивы. Все ваши дела сводятся к тому, что вы ссужаете деньгами этих воров-«саквояжников», а потом отбираете у них половину прибыли и подкупаете чиновников-янки, чтоб они помогали вам грабить нас - налогоплательщиков. Он запрокинул голову и расхохотался.

- А уж как бы вам хотелось иметь столько денег, чтобы вы могли покупать чиновников и поступать так же!

- Да я при одной мысли... - вскипела было она.

- Впрочем, может, вам и удастся выжать достаточно денег, чтобы в один прекрасный день всех подкупить. Может, вы и разбогатеете на этих каторжниках, которых вы подрядили.

- О, - немного растерявшись, выдохнула она, - как это вы так скоро узнали про мою команду?

- Я приехал вчера в конце дня и провел вечер в салуне «Наша славная девчонка», где можно услышать все городские новости. Это своего рода банк, куда собираются все сплетни. Даже лучше дамского вязального кружка. Не было человека, который не сказал бы мне о том, что вы подрядили команду каторжников и поставили над ними этого урода коротышку Гэллегера, чтобы он вогнал их в гроб работой.

- Это ложь, - пылко возразила она. - Ни в какой гроб он их не вгонит. Уж я об этом позабочусь.

- Вы?

- Конечно, я! Да как вы можете говорить такое?!

- Ах, извините, пожалуйста, миссис Кеннеди! Я знаю, ваши мотивы всегда безупречны. И однако же этот коротышка Джонни Гэллегер - до того бессердечная скотина, каких еще поискать надо. Так что лучше следите за ним в оба, не то будут у вас неприятности, когда явится инспектор.

- Занимайтесь-ка своими делами, а уж я буду заниматься своими, - возмущенно отрезала она. - И не желаю я больше говорить о каторжниках. Все становятся такими мерзкими, как только речь заходит о них. Какая у меня команда - никого не касается... Кстати, вы мне так и не сказали, что у вас за дела в Новом Орлеане. Вы ездите туда так часто, что все говорят... - Она поспешно умолкла. Она вовсе не собиралась заходить так далеко.

- Так что же все говорят?

- Ну.., что у вас там возлюбленная. Что вы собираетесь жениться. Это правда, Ретт?

Она так давно сгорала от любопытства, что все же задала этот вопрос. Что-то похожее на ревность шевельнулось в ней при мысли о том, что Ретт может жениться, хотя с чего бы ей ревновать.

Его дотоле равнодушный взгляд стал вдруг острым; он посмотрел на нее в упор и смотрел не отрываясь, пока румянец не вспыхнул на ее щеках.

- А вы это очень примете к сердцу?

- Ну, мне совсем не хотелось бы терять вашу дружбу, - церемонно произнесла она и, наклонившись, с деланно безразличным видом поправила одеяльце на головке Эллы-Лорины.

Он вдруг отрывисто рассмеялся и сказал:

- Посмотрите на меня, Скарлетт.

Она нехотя подняла не него глаза и еще больше покраснела.

- Можете сказать своим любопытным подружкам, что я женюсь лишь в том случае, если не смогу иначе получить женщину, которая мне нужна. А еще ни одной женщины я не желал так сильно, чтобы жениться на ней.

Вот уж тут Скарлетт действительно сконфузилась и смешалась; в памяти ее возникла та ночь на этой самой веранде во время осады, когда он сказал: «Я не из тех, кто женится», и как бы между прочим предложил ей стать его любовницей, - возник и тот страшный день, когда она пришла к нему в тюрьму, и ей стало стыдно от этих воспоминаний. А он, казалось, прочел эти мысли в ее глазах, и по лицу его медленно поползла ехидная улыбка.

- Так и быть, я удовлетворю ваше вульгарное любопытство, поскольку вы спросили напрямик. Я езжу в Новый Орлеан не из-за возлюбленной. А из-за ребенка, маленького мальчика.

- Маленького мальчика! - От неожиданности смятение Скарлетт как рукой сняло.

- Да, я его законный опекун и отвечаю за него. Он ходит в школу в Новом Орлеане. И я часто навещаю его.

- И возите ему подарки? - Так вот почему он всегда знает, какой подарок нравится Уэйду!

- Да, - нехотя признался он.

- Ну, скажу я вам! А он хорошенький?

- Даже слишком - себе во вред.

- И он послушный мальчик?

- Нет. Настоящий чертенок. Лучше бы его не было. А то с мальчиками одни заботы. Вам еще что-нибудь угодно знать?

Он вдруг разозлился, насупился, словно пожалел о том, что вообще выложил ей все это.

- Да нет, если вы сами не хотите о чем-то рассказать мне, - высокомерно заявила она, хотя и сгорала от желания узнать побольше. - Только вот не могу я представить себе вас в роли опекуна. - И она расхохоталась, надеясь вывести его из себя.

- Да, думаю, что не можете. Вы ведь не отличаетесь богатым воображением.

Он умолк и затянулся сигарой. А Скарлетт отчаянно пыталась придумать, что бы такое погрубее сказать, чтобы не остаться в долгу, но в голову ей ничего не приходило.

- Я буду признателен, если вы никому об этом не расскажете, - наконец промолвил он. - Впрочем, просить женщину держать рот на замке - это все равно что просить о невозможном.

- Я умею хранить секреты, - с видом оскорбленного достоинства сказала она.

- Умеете? Приятно узнавать о друзьях то, чего и не подозревал. А теперь перестаньте дуться, Скарлетт. Я сожалею, что был груб, но это вам за ваше любопытство. Улыбнитесь же, и доставим друг другу две-три приятные минуты, прежде чем я приступлю к разговору о вещах неприятных.

«О господи! - подумала она. - Вот теперь он заведет разговор про Эшли и про лесопилку!» И она поспешила улыбнуться, заиграв ямочками в надежде, что это направит его мысли на другое.

- А куда еще вы ездили, Ретт? Не все же время вы были в Новом Орлеане, правда?

- Нет, последний месяц я был в Чарльстоне. У меня умер отец.

- Ох, извините.

- Не надо извиняться. Я уверен, он вовсе не жалел, что умирает, да и я вовсе не жалею, что он мертв. - Какие страшные вещи вы говорите, Ретт!

- Было бы куда страшнее, если бы я делал вид, будто жалею о нем, хотя на самом деле это не так, верно? Мы никогда не питали друг к другу любви. Я просто не могу припомнить, чтобы старый джентльмен хоть в чем-то одобрял меня. Я был слишком похож на его отца, а он не одобрял своего отца. И по мере того как я рос, его неодобрение превратилось в настоящую неприязнь - правда, должен признаться, я не прилагал особых усилий, чтобы исправить дело. Все, чего отец ждал от меня, каким хотел бы меня видеть, было так нудно. И кончилось тем, что он вышвырнул меня в широкий мир без единого цента в кармане, не научив ничему дельному, кроме того, что обязан уметь чарльстонский джентльмен - быть хорошим стрелком и отменным игроком в покер. Когда же я не подох с голоду, а извлек немало преимуществ из своего умения играть в покер и по-королевски содержал себя игрой, отец воспринял это как личное оскорбление. Такой афронт:

Батлер стал игроком! Поэтому, когда я впервые вернулся в родной город, отец запретил матери видеться со мной. И во время войны, когда я прорывался сквозь вражескую блокаду в Чарльстон, матери приходилось лгать и встречаться со мной тайком. Естественно, моя любовь к отцу от этого не возрастала.

- Ох, я же понятия об этом не имела!

- По общепринятым воззрениям, он был типичным добропорядочным джентльменом старой школы, а это значит, что он был невежествен, упрям, нетерпим и способен думать лишь так, как думали джентльмены старой школы. Все чрезвычайно восторгались им за то, что он отлучил меня от дома и считал все равно что мертвым. «Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его» <Не совсем точная цитата из Библии; Евангелие от Матфея, гл. 18, 9.>. Я был его правым глазом, его старшим сыном, и он, пылая мщением, вырвал меня из своего сердца. - Ретт слегка усмехнулся, но глаза его оставались холодно-ироничными. - Это я еще мог бы ему простить, но не могу простить того, до какого состояния он довел мою мать и сестру, когда кончилась война. Они ведь остались совсем нищие. Дом на плантации сгорел, а рисовые поля снова превратились в болота. Городской дом пошел с молотка за неуплату налогов, и они переехали в две комнатенки, в которых даже черным не пристало жить. Я посылал деньги маме, но отец отсылал их обратно: они, видите ли, были нажиты нечестным путем! Я несколько раз ездил в Чарльстон и потихоньку давал деньги сестре. Но отец всегда это обнаруживал и устраивал ей такой скандал, что бедняжке жизнь становилась немила. А деньги возвращались мне. Просто не понимаю, как они жили... Впрочем, нет, понимаю. Брат давал им сколько мог, хотя, конечно, немного, а от меня тоже не желал ничего брать: деньги спекулянта, видите ли, не приносят счастья! Ну, и друзья, конечно, помогали. Ваша тетушка Евлалия была очень добра. Вы ведь знаете: она одна из ближайших подруг моей мамы. Она давала им одежду и... Боже правый, мама живет подаянием!

Это был один из тех редких случаев, когда Скарлетт видела Ретта без маски - жесткое лицо его дышало неподдельной ненавистью к отцу и болью за мать.

- Тетя Лали! Но, господи, Рэтт, у нее же самой почти ничего нет, кроме того, что я ей посылаю!

- Ах, вот, значит, откуда все! До чего же вы плохо воспитаны, прелесть моя: похваляетесь передо мной, чтоб еще больше меня унизить. Позвольте, в таком случае, возместить вам расходы!

- Охотно, - сказала Скарлетт и вдруг лукаво улыбнулась, и он улыбнулся ей в ответ.

- Ах, Скарлетт, как же начинают сверкать ваши глазки при одной мысли о лишнем долларе! Вы уверены, что помимо ирландской крови в вас нет еще и шотландской или, быть может, еврейской?

- Не смейте говорить гадости! Я вовсе не собиралась похваляться перед вами, когда сказала про тетю Лали. А она, ей-богу, видно, думает, что у меня денег - куры не клюют. То и дело пишет, чтобы я еще прислала, а у меня - бог свидетель - и своих трат предостаточно, не могу же я содержать еще весь Чарльстон. А отчего умер ваш отец?

- От обычного для нынешних джентльменов недоедания - так я думаю и надеюсь. И поделом ему. Он хотел, чтобы мама и Розмари голодали вместе с ним. Теперь же, когда он умер, я буду им помогать. Я купил им дом на Бэттери и нанял слуг. Но они, конечно, держат в тайне, что деньги дал я.

- Почему?

- Дорогая моя, вы же знаете Чарльстон! Вы там бывали. Мои родные хотя люди и бедные, но должны сохранять лицо. А как его сохранишь, если станет известно, что живут они на деньги игрока, спекулянта и «саквояжника». Вот они и распустили слух, что отец оставил страховку на огромную сумму, что он жил в нищете и голодал, чем и довел себя до смерти, но деньги по страховке выплачивал, чтобы как следует обеспечить семью после своей смерти. Поэтому теперь в глазах людей он уже не просто джентльмен старой школы, а Джентльмен с большой буквы. Собственно, человек, принесший себя в жертву ради семьи. Надеюсь, он переворачивается в гробу оттого, что, несмотря на все его старания, мама и Розмари ни в чем теперь не нуждаются... В определенном смысле мне даже жаль, что он умер: ведь ему так хотелось умереть, он был рад смерти.

- Почему?

- Да потому, что на самом деле он умер еще тогда, когда генерал Ли сложил оружие. Вы знаете людей такого типа. Он не смог приспособиться к новым временам и только и делал, что разглагольствовал о добрых старых днях.

- Ретт, неужели все старики такие? - Она подумала о Джералде и о том, что Уилл рассказал ей про него.

- Нет, конечно! Взгляните хотя бы на вашего дядю Генри и на этого старого дикого кота мистера Мерриуэзера. Они точно заново родились, когда пошли в ополчение, и с тех пор, по-моему, все молодеют и становятся ершистее. Я как раз сегодня утром повстречал старика Мерриуэзера - он ехал в фургоне Рене и клял лошадь, точно армейский живодер. Он сказал мне, что помолодел на десять лет с тех пор, как разъезжает в фургоне, а не сидит дома и не слушает квохтанье невестки. А ваш дядя Генри с наслаждением сражается с янки и в суде и вне его, защищая от «саквояжников» вдов и сирот - боюсь, бесплатно. Если бы не война, он бы давно вышел в отставку и холил свой ревматизм. Оба старика помолодели, потому что снова стали приносить пользу и чувствуют, что нужны. И им нравится это новое время, которое дает возможность и старикам проявить себя. Но немало есть людей - причем молодых, - которые пребывают в таком состоянии, в каком находились мой и ваш отец. Они не могут и не хотят приспосабливаться, и это как раз подводит меня к той неприятной проблеме, которой я хотел сегодня коснуться, Скарлетт.

Этот неожиданный поворот беседы выбил почву из-под ног Скарлетт, и она пробормотала:

- Что.., что... - А про себя взмолилась: «О господи! Вот и началось. Смогу ли я его умаслить?» - Зная вас, мне, конечно, не следовало ожидать, что вы будете правдивы, порядочны и честны со мной. Но я по глупости поверил вам.

- Я просто не понимаю, о чем вы.

- Думаю, что понимаете. Во всяком случае, вид у вас очень виноватый. Когда я сейчас ехал по Плющовой улице, направляясь к вам с визитом, кто бы, вы думали, окликнул меня из-за изгороди - миссис Эшли Уилкс! Я, конечно, остановился поболтать с ней.

- Вот как!

- Да, у нас была очень приятная беседа. Она всегда хотела, чтобы я знал, заявила миссис Уилкс, каким она меня считает храбрым, потому что я пошел воевать за Конфедерацию, хотя часы ее и были уже сочтены.

- Чепуха какая-то! Мелли просто идиотка. Она могла умереть в ту ночь из-за этого вашего героизма.

- Тогда, я полагаю, она б сочла, что умерла во имя Правого Дела. Потом я спросил ее, что она делает в Атланте, и она удивленно посмотрела на меня и сказала, что они теперь здесь живут и что вы были так добры - сделали мистера Уилкса партнером у себя на лесопилке.

- Ну и что? - коротко спросила Скарлетт.

- Когда я одалживал вам деньги на приобретение этой лесопилки, я поставил одно условие, которое вы согласились выполнить и которое состояло в том, что эти деньги никогда не пойдут на Эшли Уилкса.

- Вы оскорбляете меня. Я же вернула вам ваши деньги, теперь лесопилка моя, и что я с ней делаю, никого не касается.

- А не скажете ли вы, откуда у вас взялись деньги, чтобы вернуть мне долг?

- Само собой нажила их, продавая пиленый лес.

- А пиленый лес вы могли производить потому, что у вас были деньги, которые я вам для начала одолжил. Вот так-то. Значит, с помощью моих денег вы поддерживаете Эшли. Вы бесчестная женщина, и если бы вы не вернули мне долг, я бы с удовольствием востребовал его сейчас, а не заплати вы мне - все ваше добро пошло бы с аукциона.

Он произнес это пренебрежительным тоном, но глаза его гневно сверкали.

Скарлетт поспешила перенести войну на территорию противника.

- Почему вы так ненавидите Эшли? Можно подумать, что вы ревнуете к нему.

Слова вылетели само собой - она готова была прикусить язык за то, что произнесла их, ибо Ретт откинул голову и так расхохотался, что она вспыхнула от досады.

- Вы не только бесчестная, но еще и самонадеянная, - сказал он. - Никак не можете забыть, что были первой красавицей в округе, да? Вечно будете считать, что более лакомой штучки в туфельках нет на всем белом свете и что любой мужчина, узрев вас, должен тут же ошалеть от любви!

- Ничего подобного! - запальчиво выкрикнула она. - Просто я не могу понять, почему вы так ненавидите Эшли, и это единственное объяснение, какое приходит мне в голову.

- Ну, так пусть вам в голову придет что-нибудь другое, прелестная моя чаровница, потому что ваше объяснение неверно. А насчет моей ненависти к Эшли... Я не питаю к нему ненависти, как не питаю любви. Собственно, единственное чувство, которое я испытываю к нему и ему подобным, - это жалость.

- Жалость?

- Да, и еще немного презрения. Ну, а теперь наберите в легкие побольше воздуха, надуйтесь как индюшка и объявите, что он стоит тысячи мерзавцев вроде меня, да и вообще, как я смею чувствовать к нему жалость или презрение. А когда вы выпустите из себя весь воздух, я скажу вам, что имею в виду, если вас это, конечно, интересует.

- Ну, так меня это не интересует.

- А я все равно скажу, ибо не могу допустить, чтобы вы продолжали строить себе эти ваши милые иллюзии насчет моей ревности. Я жалею его потому, что ему бы следовало умереть, а он не умер. И я презираю его потому, что он не знает, куда себя девать теперь, когда его мир рухнул.

В этом было что-то знакомое. Скарлетт смутно помнилось, что она уже слышала подобные речи, но не могла припомнить - когда и где. Да и не стала пытаться - слишком она раскипятилась и не в состоянии была сосредоточиться.

- Дай вам волю, все приличные люди на Юге были бы уже покойниками!

- А дай им волю, и я думаю, люди типа Эшли предпочли бы лежать в земле. Лежать в земле под аккуратненькими мраморными плитами, на которых значилось бы: «Здесь лежит боец Конфедерации, отдавший жизнь ради Юга», или: «Dulce et decorum est» <Счастлив и благороден (погибнув за родину) (лат.)>, или какая-нибудь другая популярная эпитафия.

- Не понимаю почему!

- А вы никогда ничего не понимаете, пока это не написано дюймовыми буквами и не подсунуто вам под нос, верно? Если бы они умерли, все их беды были бы уже позади и перед ними не стояли бы эти проблемы, проблемы, которые не могут быть разрешены. А кроме того, их семьи на протяжении бесчисленного множества поколений гордились бы ими. И еще я слыхал, что мертвые - счастливы. А вы считаете, что Эшли Уилкс - счастлив?

- Ну, конечно... - начала было она, но тут же вспомнила, какие в последнее время были у Эшли глаза, и умолкла.

- Он - счастлив, или Хью Элсинг, или доктор Мид? Мой отец или ваш отец были счастливы?

- Ну, может, и не были так счастливы, как могли бы: они ведь потеряли все свои деньги. Он расхохотался.

- Дело не в том, что они потеряли деньги, моя кошечка. Дело в том, что они лишились своего мира - мира, в котором выросли. Они - точно рыба, вынутая из воды, или кошка, которой обрубили лапы. Они были воспитаны, чтобы стать людьми определенного типа, выполнять определенные обязанности, занимать определенное место в обществе. А этот тип людей, эти обязанности, это общество навсегда исчезли, когда генерал Ли подошел к Аппоматтоксу. Ох, Скарлетт, не будьте же дурочкой! Ну, что Эшли Уилксу делать теперь, когда у него нет дома, плантацию у него отобрали за неуплату долгов, а цена благородным джентльменам - пенни за двадцать штук. Может он работать головой или руками? Готов побиться об заклад, что вы немало потеряли денег с тех пор, как он взялся управлять лесопилкой.

- Ничего подобного!

- Как славно! Могу я взглянуть на вашу бухгалтерию как-нибудь в воскресенье вечером, когда у вас выдастся свободное время?

- Пошли вы к черту - и не только в свободное время. И вообще можете убираться: вы мне осатанели.

- Кошечка моя, я уже был у черта, и он оказался невероятно скучным. Больше я к нему не пойду, даже чтобы вам угодить. Вы взяли у меня деньги, когда они были вам до зарезу нужны, и употребили их в дело. Мы с вами уговорились, как вы будете ими пользоваться, и вы наш уговор нарушили. Но запомните, бесценная моя маленькая обманщица: настанет время, когда вам захочется занять у меня еще. И захочется получить эти деньги под невероятно низкий процент, чтобы вы могли купить новые лесопилки, новых мулов и построить новые салуны. Так вот: вы получите их, когда рак свистнет.

- Если мне потребуются деньги, я возьму заем в байке, так что премного благодарна, - холодно заявила она, с трудом сдерживая клокочущую ярость.

- Вот как? Что ж, попытайтесь. Я владею, кстати, немалым количеством акций банка.

- Да?

- Да, у меня есть интерес и к добропорядочным предприятиям.

- Но есть же другие банки...

- Превеликое множество. И уж я постараюсь, чтобы вам пришлось изрядно поплясать, а все равно вы от них ни цента не получите. Так что за денежками придется вам идти к ростовщикам-«саквояжникам».

- И пойду - и даже с удовольствием.

- Пойдете, но без удовольствия, когда узнаете, какие они запрашивают проценты. Красавица моя, в деловом мире крепко наказывают за нечестную игру. Вам бы следовало не вилять со мной.

- Хороший вы человек, ничего не скажешь! Богатый и могущественный, а точно коршун набрасываетесь на таких, как Эшли или я.

- Вы себя на одну доску с ним не ставьте. Вы не растоптаны. И никогда не будете растоптаны. А вот он растоптан, он пошел ко дну и никогда не всплывет, если какой-нибудь энергичный человек не подтолкнет его, не будет наставлять и оберегать всю жизнь. Ну, а я что-то не склонен тратить деньги на такого, как Эшли.

- Однако вы же не возражали помочь мне, а я шла ко дну и...

- Ради вас стоило рискнуть, моя дорогая, даже интересно было рискнуть. Почему? Да потому, что вы не повисли на шее у своих мужчин, оплакивая былые дни. Вы пробились на поверхность и заработали локтями, и теперь состояние ваше, выросшее на деньгах, которые вы украли из бумажника мертвеца, а также у Конфедерации, - достаточно прочно. На вашем счету - убийство, увод жениха, попытка совершить прелюбодеяние, ложь, двурушничество и всякие мелкие мошенничества, в которые лучше не вдаваться. Все это достойно восхищения. И говорит о том, что вы - человек энергичный, решительный и что ради вас стоит рискнуть деньгами. Помогать людям, которые умеют помочь сами себе, - это даже увлекательно. Я, например, готов одолжить десять тысяч долларов без всякой расписки этой старой римской матроне - миссис Мерриуэзер. Начала она с торговли пирогами из корзиночки, а вы сейчас на нее посмотрите! Пекарня с полудюжиной рабочих, старый дедушка разъезжает с товаром в фургоне, радуясь жизни, а этот ленивый маленький креол Рене работает до седьмого пота и доволен... Или возьмите этого беднягу Томми Уэлберна, этого недоноска, который за двоих работает, и работает хорошо, или.., словом, не буду продолжать перечень, чтобы вам не надоест.

- А вы мне в самом деле надоели. Надоели до ужаса, - холодно проронила Скарлетт, надеясь вывести его из себя и отвлечь от злополучной темы - Эшли. Но он лишь коротко рассмеялся, отказываясь поднять перчатку.

- Вот таким людям стоит помогать. А Эшли Уилксу - ба-а! Люди его породы никому не нужны и не имеют ценности в нашем перевернутом мире. Всякий раз, как привычный уклад летит вверх тормашками, люди его породы гибнут первыми. Да и что ж тут особенного? Они не заслуживают того, чтобы остаться в живых, потому что не борются - не умеют бороться. Не в первый раз все в мире летит вверх тормашками и, конечно, не в последний. Случалось такое и раньше, случится и снова. А когда такое случается, люди все теряют и все становятся равны. И не имея ничего, начинают с нуля. Я хочу сказать: не имея ничего, кроме острого ума и сильных рук. У таких же, как Эшли, нет ни острого ума, ни физической силы, а если и есть, то они совестятся пустить эти свои качества в ход. И тогда они идут ко дну - это неизбежно. Таков закон природы, и миру лучше без них. Но всегда находится горстка таких, которые дерзают и выбиваются на поверхность, и со временем эти люди оказываются на том же месте, какое занимали до того, как перевернулся мир.

- Но вы же сами были бедны! Вы мне только что сказали, что отец вышвырнул вас из дома без единого пенни! - в ярости воскликнула Скарлетт. - Вы должны бы понимать Эшли и сочувствовать ему!

- Я и понимаю его, - сказал Ретт, - но будь я проклят, если я ему сочувствую. После окончания войны Эшли обладал куда большими возможностями, чем я, когда меня вышвырнули из дома. По крайней мере, у него были друзья, которые приютили его, тогда как я был Исмаилом <По Библии, сын Авраама и Агари, который был изгнан отцом вместе со своей матерью. Считается родоначальником арабских бедуинов.>. Ну, а чего Эшли достиг?

- Да как вы можете равнять его с собой, вы - самонадеянный, надутый... Нет, он, слава богу, не такой! Он не станет, как вы, пачкать руки, наживаясь вместе с янки, «саквояжниками» и подлипалами. Он человек, уважающий себя, совестливый!

- Но не настолько уважающий себя и не настолько совестливый, чтобы отказаться от помощи и денег женщины.

- А что же ему было еще делать?

- Я, что ли, должен за него решать? Я знаю лишь то, что делал сам, когда меня выкинули из дома, и что делаю сейчас. И знаю то, что делали другие. В крушении системы жизни мы увидели приоткрывшиеся для нас возможности и предельно использовали их - одни честно, другие - не очень, да и сейчас продолжаем их использовать. А Эшли и ему подобные, имея те же возможности, никак ими не пользуются. Они люди недостаточно ловкие, Скарлетт, а только ловкие заслуживают того, чтобы жить.

Она почти не слушала его, ибо вдруг отчетливо вспомнила то, что ускользнуло от нее и не давало покоя с той минуты, как Ретт заговорил про Эшли. Ей вспомнился холодный ветер во фруктовом саду Тары и Эшли, стоявший возле груды кольев, глядя куда-то вдаль, мимо нее. Что он тогда сказал - что? Произнес какое-то чудное иностранное слово, звучавшее как ругательство, и что-то толковал про конец света. Она не поняла его тогда, но сейчас вдруг наступило прозрение, а вместе с ним - усталость и боль.

- Вот и Эшли сказала тогда...

- Да?

- Однажды в Таре он сказал что-то насчет.., про какие-то сумерки богов, и про конец света, и еще всякие глупости.

- А-а, Gotterdàmmerung! - Глаза Ретта смотрели остро, заинтересованно, - А что еще он сказал?

- О, я точно не помню. Я не слишком в это вникала. Но.., да, конечно.., что-то про то, что сильные удерживаются в седле, а слабых жизнь бросает на землю.

- Ах, значит, он понимает. Тогда ему тяжело приходится. Большинство ведь этого не осознает и так никогда и не осознает. Они всю жизнь будут удивляться, куда ушла прелесть жизни. И будут страдать в горделивом молчании и неведении. А он понимает. Он знает, что сброшен на землю.

- Ах, ничего подобного! Никогда этого не будет, пока я дышу. Ретт невозмутимо посмотрел на нее, смуглое лицо его было бесстрастно.

- Скарлетт, как вам удалось добиться его согласия переехать в Атланту и взяться за управление лесопилкой? Он очень сопротивлялся?

Перед мысленным взором Скарлетт на мгновение возникла сцена с Эшли после похорон Джералда, но она тут же выкинула это из головы.

- Конечно, нет, - возмущенно ответила она. - Когда я объяснила, что мне нужна его помощь, потому что я не доверяю этому мошеннику управляющему, а Фрэнк слишком занят, чтобы мне помогать, да к тому же я ведь была.., ну, словом, я ждала Эллу-Лорину... Словом, он был только рад помочь мне.

- Вот как мило можно использовать свое материнство! Что ж, теперь бедняга - ваш с потрохами и прикован к вам словом чести так же крепко, как ваши каторжники своими цепями. И надеюсь, вам обоим это доставляет удовольствие. Но, как я уже сказал в начале нашего разговора, от меня вы больше не получите ни цента на ваши мелкие, неблаговидные затеи, дорогая моя двурушница.

Скарлетт вся кипела от злости и одновременно - досады. Она ведь уже рассчитывала на то, что возьмет у Ретта взаймы еще денег, купит в городе участок и построит там лесной склад.

- Как-нибудь обойдусь без ваших денег, - выкрикнула она. - Лесопилка Джонни Гэллегера с тех пор, как я перестала нанимать вольных негров, приносит мне деньги - и немалые, а потом я получаю проценты с денег, которые даю под заклад, да и черномазые оставляют в нашей лавке немало живых денег. - Да, все так, как я слышал. Здорово вы умеете выкачивать монету из людей беспомощных и несведущих - из вдов и сирот! Но если уж вы залезаете в чужой карман, Скарлетт, то почему к бедным и слабым, а не к богатым и сильным? Со времен Робин Гуда и по наши дни потрошить богачей считается высокоморальным.

- А потому, - отрезала Скарлетт, - что куда легче и безопаснее залезать, как вы изволите выражаться, в карман к беднякам. Ретт весь так и затрясся от беззвучного смеха.

- А вы, оказывается, отменная мерзавка, Скарлетт! Мерзавка! Как ни странно, это слово больно укололо ее. Никакая она не мерзавка, пылко сказала себе Скарлетт. Во всяком случае, ей вовсе не хотелось такою слыть. Ей хотелось быть настоящей леди. На секунду мысли ее вернулись назад, к тем годам, когда еще была жива Эллин, и она увидела свою мать - стремительно прошуршали юбки, пахнуло духами; она была вечно в движении, эта хрупкая женщина, непрестанно трудившаяся для других, предмет всеобщей любви, уважения и преклонения. И внезапно Скарлетт стала сама себе противна.

- Если вы хотите довести меня до белого каления, - устало сказала она, - то зря стараетесь. Я знаю, я не такая.., совестливая, какой следовало бы мне быть. И не такая добрая и милая, как меня учили. Тут уж ничего не поделаешь, Ретт. Честное слово, ничего. Как я могу вести себя иначе? Что стало бы со мной, с Уэйдом, с Тарой, со всеми нами, будь я.., кроткой тихоней, когда тот янки явился в Тару? Мне бы следовало быть... Нет, даже думать об этом не хочу. А когда Джонас Уилкерсон задумал отобрать у меня родной дом, вы только представьте себе, что было бы, будь я.., доброй и совестливой! Где были бы все мы теперь? А если б я была милой простушкой и не наседала на Фрэнка по поводу долгов, мы бы.., ну, да ладно. Может, я и мерзавка, но я не буду всю жизнь мерзавкой, Ретт. А эти годы - что еще мне оставалось делать, да что еще остается делать и сейчас? Разве могла я вести себя иначе? У меня было такое чувство, будто я пытаюсь грести в тяжело нагруженной лодке, а на море - буря. Мне так трудно было держаться на поверхности, что не могла я думать о всякой ерунде, о том, без чего легко можно обойтись, - как, скажем, без хороших манер, или.., ну, словом, без всякого такого. Слишком я боялась, что лодка моя затонет, и потому выкинула за борт все, что не имело для меня особой цены.

- Гордость, и честь, и правдивость, и целомудрие, и милосердие, - хмуро перечислил он. - Вы правы, Скарлетт. Все это перестает иметь цену, когда лодка идет ко дну. Но посмотрите вокруг на своих друзей. Они либо благополучно пристают к берегу со всем этим грузом, либо, подняв все флаги, идут ко дну.

- Они идиоты, - отрезала Скарлетт. - Всему свое время. Когда у меня будет достаточно денег, я тоже буду со всеми милой. Такая буду скромненькая - воды не замучу. Тогда я смогу быть такой.

- Сможете.., но не станете. Трудно спасти выброшенный за борт груз: да если его и удастся вытащить, все равно он уже безнадежно подмочен. И боюсь, что когда вы сочтете возможным втянуть обратно в лодку честь, целомудрие и милосердие, которые вышвырнули за борт, вы обнаружите, что они претерпели в воде существенные изменения, причем отнюдь не к лучшему...

Он вдруг поднялся и взял шляпу.

- Вы уходите?

- Да. Разве вы не рады? Хочу дать вам возможность побыть наедине с остатками вашей совести.

Он на секунду приостановился, посмотрел на малышку, протянул ей палец, и та мгновенно ухватилась за него ручонкой.

- Фрэнк, надо полагать, лопается от гордости?

- О, конечно.

- И надо полагать, уже строит планы на будущее для этого младенца?

- Вы же знаете, до чего мужчины становятся глупы, когда речь заходит об их детях.

- В таком случае передайте ему, - начал было Ретт и умолк; на лице его появилось странное выражение. - Передайте ему: если он хочет, чтобы его планы относительно будущего этого младенца осуществились, пусть чаще сидит дома по вечерам.

- Что вы хотите этим сказать?

- Лишь то, что сказал. Передайте, чтоб сидел дома.

- Ах вы, подлое существо! Да как вы смеете намекать, будто бедняга Фрэнк...

- О боже правый! - И Ретт раскатисто рассмеялся. - Я вовсе не хотел сказать, что он бегает к женщинам! Фрэнк-то! О боже правый! - И, продолжая смеяться, он сошел по ступенькам вниз.